Автор — Валентин Богданов

В произведении описан Кисловодск 1836 года, то есть накануне приезда М.Ю. Лермонтова и визита Николая I в 1837 году. Так получилось. Я не повторяю романтических описаний Кисловодска 1837 года, сделанных Лермонтовым в его романе, а показываю житейскую обстановку того времени, используя исторические факты. Реальная картина сложилась интересная и, мне кажется, более содержательная, чем романтическая.

02. Е.Н. и П.А.Найтаки
02. Е.Н. и П.А.Найтаки

Героями сочинения являются люди, обслуживающие курсовую жизнь: прежде всего Найтаки Пётр Афанасьевич, родоначальник дела, и его сыновья Алексей и Егор. Главной задачей моего сочинения было представить себе, кем был родоначальник Пётр и в каком житейском окружении он выполнял известные действия.

Четверть века Найтаки арендовали три гостиницы с ресторациями в Кисловодске, Пятигорске и Ставрополе и сделали их лучшими на Кавказе. Настолько, что об этом помнят до наших дней. Само по себе столь долгое управление казёнными заведениями, которые также служили Домами благородного собрания, свидетельствует, что работа была поставлена отлично.

О Найтаки и этих домах современники оставили воспоминания. Лермонтов неоднократно упоминает о них в «Княжне Мери». Алексею, наиболее успешному из сыновей Петра, недавно установили мемориальные доски в Пятигорске и Ставрополе. В 14 году вы опубликовали мою гипотезу о происхождении фамилии.

Считаю, что об этих людях стоит писать. Читателям будет интересно узнать, как выглядело и чем славилось кисловодское поселение в прошлые времена. Несомненно, современных курортников заинтересует, как тогда лечились нарзаном и в каких условиях жили.

 

 

 

 

В 1835 году мой прапрадед Пётр Афанасьевич Найтаки (1777-1857), купец 3-ей гильдии, взял в аренду гостиницы с ресторациями в Пятигорске, Кисловодске и Ставрополе. Престарелому отцу помогали взрослые сыновья Егор и Алексей. Труд в последующие четверть века принёс им славу. Очевидцы оставили воспоминания о том удивительном времени. Лермонтов  поместил в «найтаковские» ресторации драматические события «Княжны Мери», а Бестужев-Марлинский – чудных рассказчиков страшных историй.

 

Недавно архитектор А.Р. Арустамян по рисунку скульптора Г. Курегяна возвел в Кисловодске памятник в виде портала знаменитой ресторации. Бизнесмен И.Х. Илиади изготовил и установил мемориальные доски Алексею Петровичу Найтаки в Ставрополе на бывшей гостинице и на семейном доме в Пятигорске. Перед вами рассказ, как Петр Афанасьевич и Алексей Петрович начинали свою ресторанную деятельность в славные времена юности кавказских курортов.

 

  1. Посетители и работники

09а. Крест А.П. и П.А. Найтаки
09а. Крест А.П. и П.А. Найтаки

Предутренняя тишина. Прохладно. Небосвод быстро светлеет и звёзды гаснут. Пояс созвездия Ориона сияет, но Полярная звезда на кончике хвоста Малой Медведицы едва обнаруживается. Военные, однако, звезду находили.

– Большую Медведицу античные греки, смутно представлявшие себе Арктику и медведей, называли Арктос, то-есть «медведь». А наши чумаки сравнивали созвездие с телегой. Каждому своё, но это созвездие более похоже на ковш для вина, любезный славянскому сердцу, – показывал на небо давно погибший майор, прозванный Астрономом. – Боги благословляют воинов на питиё и мы не огорчаем богов, потому как мы не заядлые винопийцы, а знаем меру! Верно, друзья? Итак, прикончим последний пятый ковш, согреваясь от кавказского ночного холода. Слава Аллаху, не от арктического мороза! Пять небесных ковшей поместим над Большой Медведицей друг на друга. Аккуратно, чтобы не зацепить созвездие Дракона, уползающего от Медведиц!

И помахал черпаком для пунша на созвездия, показывая, как складывать:

– Присмотритесь, и вы убедитесь, что на краю последнего ковша сидит она, всем известная Полярная звезда. Она, подобно Ментору, помогает найти правильные пути во мраке!

Офицеры уловили намёк на декабрь 25-го и альманах «Полярная звезда». А майор, завладев вниманием, напоминает:

– Пришло утро, друзья! Пора, благословясь, по коням.

Командир согласен. Он сверяет карту с направлением на звезду:

– Точно, ёксель-моксель! Отличные были ковши, кивер набекрень!

Высылает вперед дозор, зовёт лучшего трубача отряда и после певучего сигнала «под штандарты» начинает командовать, украшая приказания вторым русским языком, чтобы вселить бодрость в подчинённых:

– Садись! Не зевай! Туды твою в качель! В колонну по два! Рысью! Марш!

Гремит барабан. Походная рысь радует вороного Бурана! Старый воин, покрытый боевыми шрамами, смотрит приятный второй утренний сон о былом, о друзьях-гусарах и любимых конях, слышит бряцание оружия под конский топот, отдаёт шенкеля и чувствует всем телом привычный аллюр. Окончив долгий путь на Кислые воды, полковник Б. отдыхает, похрапывая, в снятой вчера слободской лачужке.

 

Кисловодская долина просыпается. В колодце бурлит нарзан. Шумят горные речки. В солдатской слободке и в казачьей станице перекликаются петухи. В парке начинают распеваться пичуги. Небо светлеет. Из-за мощной горы Кабан на Джинальском хребте показались первые лучи солнца и окрасили в розовое Боргустанский хребет на другой стороне долины.

Ко двору ресторации поднялась Прасковья Семёновна, кухарка. Старик Нефёдыч, дворник и сторож в одной персоне, заканчивал мести двор. Она знала, что по дороге домой он зайдёт разбудить приказчика. И попросила передать, что куропаток не хватит и кофий кончается.

Трудовой день начинается. Ещё немного и в пять часов прозвенит первый колокол перед крыльцом ресторации, приглашая курсовых на купание. На звон проснётся Алексей Петрович, хозяйский сын, и откроет ресторацию.

Войдя на кухню, она перекрестилась на икону Лаврентия римского в углу. От ночника зажгла свечи в шандале[1] на столе. Сняла кацавейку[2], поправила белый передник с розовой оборкой и перед зеркальцем перевязала головной  розовый платок с цветочками, голубыми как её глаза.

Её помощники, девушка и мальчик дети кумы, спали на русской печи. Позвала девушку тихонько; девичий сон чуток. Мальчика не стала будить. Помощница прошептала молитву, умылась, оделась, переплела косу, покрылась платком и повязала передник, похожий на кухаркин. Выгребла зольники и наполнила водой котёл, вмазанный над очагом.

Прасковья Семёновна проверила, открыта ли задвижка дымохода, сняла заслонку и конфорки, открыла дверцу и положила в печь сухую щепу и дрова. Лучиной взяла огонь от шандала и сама разожгла печь и очаг, а то вчера помощница сплоховала и они остались без огня. Из лампады святой огонь брать нельзя, а в доме огня не нашли. Долго высекали искру из кремня и раздували трут. А заграничные спички хозяин не покупает, – дороги!

Всё! Огонь весело пляшет, дрова потрескивают, дымоход гудит. Помощница вернулась из ледника и, пока на очаге грелась вода, а в печи вчерашнее молоко, просеяла муку. Прасковья Семёновна замесила и выставила к печке дрожжевое тесто на яйцах и молоке, укутав в тёплое, – скорее поднимется. Вытерла руки и занялась стряпнёй.

Помощница ласково разбудила мальчика, разоспавшегося на тёплой печке. Мальчик поварёнок, позёвывая с молитвой, сходил во двор, принёс дрова и бросил за печь. Прасковья Семёновна велела сложить, как она учила, чтобы дрова сушились, и напомнила, чтобы не шумел на дворе. Когда закончит, будет молоть пожаренный вчера кофе. Надобно проследить, чтобы не забыл умыться.

 

Существуют детальные описания старинного кухонного хозяйства и рецептуры блюд. Известно даже, что отечественные спички начали производить в Петербурге в начале 1837 года, когда умер А.С. Пушкин. Напротив, о тружениках кухни сообщается мало, да и то одна сатира. Продолжается она века. Так, вождю пролетариата В.И. Ленину до сих пор приписывают слова «каждая кухарка может управлять государством», сочинённые поэтом В.В. Маяковским! Утверждают даже: «Счастья не найти, кады ездют на печи»! И многое другое говорит народ.

А посмотрите старинные изображения вроде лёгкой зарисовки А.И. Кандаурова к басне И.А. Крылова «Кот и повар»! Прежние художники не менее теперешних презирали прозу жизни и восхищались эмпиреями, пусть и критическими. В итоге прекрасные творения обличали обиход и губили аппетит. Знаковой картиной выглядит всем известное «Сватовство майора» Павла Андреевича Федотова. Невозможно представить себе в обеденном зале ресторации другую его прекрасную сатиру «Завтрак аристократа»! Может быть, поэтому стены кавказских рестораций украшали одни зеркала и жирандоли? Лишь в пятигорской ресторации висело изображение государя, если не считать непременных икон.

 

Петра Афанасьевича, хозяина, не видно; они устали и отдыхают, –  вчера, собираясь в Пятигорск, допоздна с кучером и приказчиком починяли повозку после поломки в дороге. Приказчик Илья Дмитриевич и горничная Ксения доставили постиранное и поглаженное бельё, скатерти, хлеб и другой купленный провиант. Сложив покупки, Илья Дмитриевич достал точильный камень и принялся вострить ножи, а Ксеня, простодушная казачка, стала сказывать очередную байку. Друзья шутят, что она сочиняет по ночам арабские сказки, о необъятной тысяче которых говорил Пётр Афанасьевич.

Нынче такую: «То не притча и не сказка, а истинная история. Вечером сменяют казаков на пикете. Спрашивает их урядник: «Любо? Ну что, донцы, по коням?» Один ворчит: «Всё «по коням», да «по коням», а я «по бабам»!» Примчался до дому, слётает с коня и орёт: «Жинка, отворяй ворота!» Никого! Он с нагайкой в хату. А на постели, глазам не верит, полюбовник жены. Он в нагайку. Те вскакивают. Глядь, а баба – чужая! Жена-то у него, наоборот, – хорошая была женщина, не хабалка[3]! Казак остолбенел и рот раззявил[4]. Доселе с тем соседом пьют и гуторят, пьют и гуторят – рты не закрывают. Подошло утро, а они пляшут лезгинку и поют частушки «Ойся да ойся, ты меня не бойся». Тулумбасов[5] им только не хватает!» Все смеются: «Мы знаем, кто это!»

Поварёнка любят: он получает кружку парнóго молока и горбушку тёплого хлеба с маслом и мёдом. К подолу казачки ластится кошка, –  мурлыке наливают молока в чистую миску. Всем известно, что эта кошка замурлыкивает болезни людей по своей воле. Но говорить об этом вслух не полагается.

Явились подавальщики и буфетчик. Помощница ставит на стол подогретую вчерашнюю еду. Слуги на ходу едят и отправляются в ресторацию, где с утра немногочисленные курсовые собираются на завтрак. Приказчик и кухарка успели закусить и посудачить про меню, составленное сыном хозяина.

Они знают, что блюдо консоме[6] с фрикаделями намного сложнее готовить, чем фрикасе[7] из куропаток! Надобно долго рубить мясо да лепить болюсы[8]. А кому? Быстрее сделать ушицу! Хозяин расстроился, что из Астрахани икру и визигу[9] от Сапожниковых не привезли, а сам опять забыл купить в Пятигорске мясную мельницу. В тамошней ресторации есть, а у нас нет.

Потом кухарка посетовала, что хозяин не нанимает вторую помощницу. Выходит, напрасно она сговорились со сватьей. Митрич сказал, что не всё потеряно: Афанасич человек строгий, но, кажется, более справедливый, чем предыдущий арендатор Минай Подкуйченко из Георгиевска. Ведь в прошлом году, когда начинал, не прогнал никого из прежних работников!

После обсуждения Митрич взял гусиное перо и они составили список необходимых покупок в Пятигорске, – там они дешевле. Помощница и поварёнок уже трудились. Мальчишка смолол кофе и спешит поднести всё, что просят. Мух некогда гонять!

Закончив в зале, подавальщики превратились в рабочих на кухне: несут воду, обрабатывают овощи, готовят дрова, бьют живность, рубят туши, ощипывают птицу и чистят рыбу. Им кухарка доверила измельчить мясо для французских фрикаделек. И пошутила, что наши бьют, колют и рубят по-суворовски так, что наполеонам не сдобровать.

Когда пища печётся, жарится, кипит и томится, охлаждается и насыщается, слуги отдыхают в тени и беседуют. Услышав призыв хозяина, поднимаются, оправляют себя и спешат к посетителям. Обед готов вовремя.

 

  1. Сохранившиеся свидетельства
08. Дом М.А.Найтаки
Дом М.А.Найтаки

В документах нет описаний внешности Петра Найтаки. Нашлись лишь национальность, сословие и место проживания. Мало помогли лермонтоведы, перекопавшие свидетельства тех времён. Офицер П.И. Магденко, видевший Найтаки в Пятигорске и Ставрополе, оставил единственную запись: «… маленький смуглый господин с огромными черными бакенбардами был на своём посту, следя за развлечением гостей…».

Одни свидетели считали Петра армянином, другие правильно называли греком, а сослуживец Лермонтова А.И.Арнольди определял словом «вечный». Наверное, не только потому, что Найтаки можно было найти всегда «на своём посту». Очевидцами отмечалась расторопность и вездесущность, обязательность, готовность помочь и знакомство со всеми. Скоро все стали говорить «гостиницы и ресторации Найтаки» или просто «у Найтаки». Но писали нередко с ошибками: Ноетаки или Неотаки и тому подобное.

Безусловно, Найтаки не был похож на безбородого, худого и сгорбленного в унижении слугу, изображённого через полвека придворным художником Михаем Зиччи на иллюстрации к роману Лермонтова «Герой нашего времени». Эта карикатура полна презрения. Увидеть настоящего Петра Афанасьевича помогла Мария Петровна Наитаки, моя мама. Через войны и революции она сберегла фотографию своего отца Петра Алексеевича, внука Петра Афанасьевича. На фото виден крепкий человек с бородой, похожей на огромные бакенбарды, о которых писал свидетель!

Гляжу на деда и описываю прапрадеда: плотная фигура ниже среднего роста, лицо загорелое округлое, глаза тёмные, лоб открытый, крупные уши и прямой нос, чёрные густые брови, усы и мощные бакенбарды.

Изобилие волос на лице, конечно, бросалось в глаза. Из-за этого дед Пётр Алексеевич погиб в гражданскую войну. Он был фельдшером. Вечером в Ессентуках возвращался от больного и получил из револьвера пулю в грудь. С перфорирующим ранением  добрался до дома, всю ночь задыхался и умирал на руках жены и маленькой дочери. Перепуганные врачи не пришли на помощь. Дочь помнила до конца  жизни, как  подавала мачехе полотенца и они пропитывались отцовской кровью. Утром проспавшийся казак каялся перед закрытой калиткой и жалел, что убил не того бородача.

Подобно тому казаку, свидетели, оставившие воспоминания, не различали Петра Афанасьевича и сыновей и видели в них одного человека.  Три Найтаки были слишком похожи: одинаково смуглые, близкого роста и сходно одетые, а, главное, имели необыкновенные бакенбарды, что сбивало с толку и маскировало различия. Выражаясь в шутку по-современному, бакенбарды были брендом корпорации «Пётр Найтаки и сыновья»!

Предок, не будучи иллюзионистом, обманул историков. Они не обратили внимания на то, что Пётр был не обязан да и не мог появляться в городах Ставрополе, Пятигорске и Кисловодске всякий раз, как там оказывался очевидец! На переезд на лошадях Пётр тратил бы половину и даже весь световой день. Что же говорить о заблуждениях благородных посетителей, относившихся к обслуге, как снобы? Для них Найтаки, конечно, были на одно лицо, как для нас бородатые индийские сикхи, с которыми мы встречаемся иногда по телевизору. Естественно, тогдашние курортники называли всех Найтаки Петром. Жаль, что точный состав семейства Найтаки тех времён нам не известен!

В отличие от посетителей, владельцы заведений, конечно, знали арендатора и его семью. Они учитывали, что вместе со старым купцом, достойным доверия, будут работать взрослые сыновья, опытные купцы. И получилось хорошо: в отличие от прежних арендаторов, которые менялись часто, Пётр и сыновья правили гостиницами четверть века. Не удивительно, что местные власти однажды защитили Петра от царской немилости, вызванной разгульной жизнью постояльцев и дуэлями. Наверх сообщили, что ставропольская гостиница Найтаки, где останавливаются офицеры, самая лучшая; поэтому закрывать нельзя, но порядок в ней будет наведён.

Итак, я представил отца и сыновей Найтаки. Попутно открылась система в их работе. За все дела в гостиницах отвечал, конечно, официальный арендатор Пётр Афанасьевич. Летом, когда шли военные действия и курорт был полон раненых и больных, Пётр работал в Пятигорске и Кисловодске с сыном Алексеем. Сын Егор жил в Ставрополе, помогал отцу в гостинице и торговал. «На все руки ловкий» отец при необходимости подменял сыновей и сам встречал важных гостей. Такая система в работе была согласна с патриархальными порядками в семьях тогдашнего купечества.

На зиму Пётр переезжал в город Ставрополь, так как военные экспедиции на Кавказе не проводились и курорты не действовали. Сыновья, подобно другим купцам, ездили зимой за товаром чаще, чем летом. Современница Е.П. Лачинова писала: «В Ставрополе найдёте одну только роскошь, которой всю цену узнаете в особенности зимою. Это – гостиница. Стол в ней довольно дурён; но все чрезвычайно дорого, и в этой-то дороговизне большая выгода: сволочь не лезет туда… Прислуги довольно. Она опрятно одета и изрядно наметана. Честь и слава Ноетаки, хозяину этого заведения!» Ценное свидетельство, хотя написано свысока и относится к беллетристике!

При кавказском наместнике князе М.С. Воронцове Пётр Афанасьевич был уже глубоким стариком. Братья Егор и Алексей продолжали работать, пока не наступил упадок курортов из-за падения популярности и плохого  управления. При неудачливом чиновнике, управляющем курортами, бароне А.К.Унгерн-Штернберге ресторации передали другим людям.

Осталось определить характер пращура. Как описать давно жившего человека? Пришлось воспользоваться методом К.С. Станиславского: для сценического героя сверхзадачу решить через сквозные действия, приводящие к результатам, наблюдаемым в предлагаемых обстоятельствах.

Известно, что в каждой эпохе в одинаковых ситуациях люди по привычке действуют одинаково. «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем», – сказал ближневосточный мудрец царь Соломон. Воспроизведя поступок человека по аналогии с известным, можно узнать его мотивы. И сверить с известным результатом. Истинно, сущность человека познается в делах!

Речь идёт не о банальном копировании. В каждой эпохе общество и  события накладывают отпечатки на язык, речь, обычаи, привычки, пищу, одежду, жильё, предметы обихода и занятия – на все те проявления человеческой жизни, которые называют культурой в широком смысле. 

Возможности реконструкции прошлого удивительны! Если  исторический «спектакль» сыгран верно, то может случиться «торжество исторической критики: из того, что говорят люди известного времени, подслушать то, о чём они умалчивали.» (В.О. Ключевский, 1893 г.  )

 

Передо мной кисловодская ресторация и Пётр Афанасьевич. Одет он по-деловому и спрыснут духами. Бакенбарды расчёсаны и волосы приглажены. Подвижен так, что я едва поспеваю за ним. Только что он был на кухне. Там всё идёт налаженным чередом и быстро. Хозяин в царство кухарки не вмешивается, но помогает, как следует.

Во дворе что-то спрашивает у кучера, занятого починкой повозки. Соглашаясь со сказанным, кивает в ответ. Остановил подавальщика, указал на замеченный непорядок и сделал короткое внушение, показывая свой блокнот. Из дома вышел солидный господин. Пётр Афанасьевич здоровается, слушает, что тот говорит, и кратко отвечает. Благодарит.

Закончив разговор, спешит к дому на галерейку. Проверяет чистоту дверной ручки, открывает дверь, закрепляет, чтобы не зацепила подносы, и входит в зал, где обедают гости. Неспешно и с достоинством проходит между столов в буфет, шепчется с буфетчиком и возвращается в зал, чтобы почтительно попрощаться с отобедавшим гостем.

Попрощавшись с одним посетителем, он, приятно улыбаясь, встречает другого. Отставной полковник останавливался у Петра в гостиницах в Ставрополе и Пятигорске. А утром кухарка Параня сказала, что приехавший вчера важный господин в летах со слугой французом сняли домик в слободке у соседки ейной кумы Горепёчки, и что Алексей Петрович пошли с Митричем на базар потому, что куропаток мало и кофий заканчивается. Знающий всё Пётр Афанасьевич приветствует гостя полным именем.

Полковник удивлён:

– Пётр! И ты здесь! Точно, – недавно мы видались в Пятигорске. Ты опередил меня. Значит, дела пойдут?

– Слава богу-с, пойдут помаленьку!

Пётр интересуется, как Иван Петрович доехал и всё ли в порядке. Гость передаёт поклон от общих знакомых:

– Хасновы обещались быть. Я их видал третьего дни.

– И, ваше высокоблагородие,  – говорит Пётр Афанасьевич, – они ещё на Горячих Водах, но на другой день приезжают. Для них приготовлены две комнаты. В остатней комнате остановился важный господин из Ставрополя. У меня тепереча всё занято. Наверное, вы знаете, что в домах за Ольховой тоже живут курсовые. Разумеется, для вас найдётся приличное помещение! Я знаю определённо, что нониче освободится комната на усадьбе статского советника Алексея Фёдоровича Реброва. У него, знаете ли, имеется нарзанная купальня. Коли вы решите, я спешно пошлю передать, чтобы комнату придержали за вами. Простите великодушно, могу ли быть ещё чем-нибудь полезен? Нет? Надеюсь, вы обратитесь тотчас, как составится нужда. Не угодно ли вашей милости закусить?

В ответ вместо «Merci, monsieur! [10] », принятого в Благородном собрании, полковник произносит «Благодарю!». А ведь в Ставрополе он слышал, как Пётр объяснял на французском языке слуге Жану, где найти прачку и сапожника! Пётр приглашает гостя: «Пожалуйте, сударь, пожалуйте-с!». Улыбается усатому полковнику и невольно касается своих бакенбард.

Вспомнилась греческая пословица «один о бороде печётся, другой – на бороду плюёт». Кажется, есть русская сестра – «что имеешь, то не ценишь»! Или «каждому своё»? Какая из пословиц более точная – не важно! Пётр привык к барственному отношению гостей, – он провожает полковника к столу и с поклоном подаёт меню. Говорит: «Будьте любезны-с! Bon appétit![11]» И почтительно отступает.

Господину всё равно, что о нём думает Пётр. Он озабочен другим: доктор советовал отложить еду на один час после водопития. В ресторации необычно для рестораций на виду висят настенные часы. Наверное, из медицинских соображений. Господин обнаруживает, что с обедом придётся подождать четверть часа.

 

  1. Место, где исцелялись

 

Полковник Б. повернулся к окну. Ему открылась кисловодская долина до самых горных высей. Видно, что здесь солнце сияет ярче, чем в лесистой местности между Бештау и Железной горой, откуда  он приехал. Там было много света, но в здешнем поселении больше. Он знает из персидских походов, что география права: чем дальше в горы, тем больше света и прохлады.

Хорошо видны балки и ущелья. В низинах текут быстрые речки и ручьи. Подле них в изобилии растут кусты и трава, но на склонах гор сквозь траву просвечивают каменистые плеши. Травянистые склоны перечёркнуты горизонтальными тропками, пробитыми пасущимся скотом. Тропки осторожно обходят обрывистые уступы и отдельные скалы причудливых форм и всевозможных цветов: белые, светло-серые, синеватые, желтоватые или даже красноватые. Кое-где растут кусты и чернеют входы в пещерки, издали похожие на удивлённые тёмные глаза, неотступно наблюдающие, что происходит внизу.

Источник нарзана
Источник нарзана

Местные старожилы рассказывали, что в здешнем источнике тысячу лет назад и веками позднее кавказские богатыри нарты обретали божественную силу, крепкое здоровье и сказочное долголетие. Они многократно омывали себя целебным нарзаном снаружи и внутри. Как мы! И призывали святых хранителей племени и всеблагого господа ниспослать им благодать гор.

Развалины христианских храмов и племенных святилищ до сих пор можно видеть у подножия великой Шат-горы, по-другому, Эльбруса, но молитвенные тексты, продлевающие жизнь, исчезли. По преданию, тексты спрятали священники, когда полчища Тамерлана убивали местный народ. Вода богатырей или нарт сана вытекает по-прежнему из-под ледников великой горы и насыщается силой в недрах освящённых земель. Однако, волшебство древнего бессмертия исчезло.

Когда государю доложили о тайне, он послал в здешние края профессора Нелюбина Александра Петровича, ставшего позднее академиком медицины. Профессор измерил состав нарзана и других кавказских вод, и обнаружил, что они лучше европейских, но не нашёл схрона с молитвенными текстами.

Однако, некоторые люди уверены, что нашёл, но не смог прочитать – на молитвах лежало заклятие. Поэтому в наше время сила нарзана лечит недуги, но не творит долголетия. Впрочем, известно, что на Кавказе горцы доживают до преклонных лет чаще, чем где-либо ещё. Это неспроста! Понятно, полковника  Б. интересовало, как здесь пользуют больных.

Полковник поступил так, как ему подсказывал опыт. В былые годы он разъяснял молодым офицерам мнемонический девиз «уконтропупить на 7 у»:

– В бою каждый храбрец-мудрец не зевай; поспешай, как едрёная блоха! Но прежде, чем гарцевать, исполни семь командирских курбетов[12]: первое – у-знай противника, второе – у-станови его дислокацию[13], третье – у-строй свою диспозицию[14], четвёртое – у-крепи комбатантов[15], пятое – у-кажи дирекцию[16] Запомнили? Противник, дислокация, диспозиция, комбатанты, дирекция. И смело вперёд с громким У-РА!

Вникнув в речь полковника, какой-нибудь умник делал замечание:

– Ваше высокоблагородие, у вас не «на семь», а «на шесть у»!

И получал громоподобное внушение:

– Это кто?! Смирно! В-седьмых – противник у-ничто-жен! Заруби себе на носу!

Следуя своему девизу, старый воин начал первый день в Кисловодске с рекогносцировки[17]. Обозрел всё с возвышения, спустился и пересек слободку, зашёл на базар и, наконец, вышел к источнику. Вчера, проезжая мимо источника, он видел вскользь лишь очертания колодца. Выдумщица внучка сказала бы, что над источником сооружена кровать без полога. А он, подыгрывая, пояснил бы, что на ней отдыхал на свежем воздухе божественный врач Асклепий после сотворения нарзана с помощью дочери Панацеи. Нынче полковник подступил к колодцу, чтобы видеть всё точно.

Колодезный сруб в форме удлинённого шестигранника аршинов[18] пять в длину и почти три в ширину покрывали доски вровень с землёй. В досках возле дальних граней сруба темнели два отверстия. Поднятые крышки опирались на подставку в центре сооружения, точно спинки  кровати. Над углами сруба были установлены на низких тумбах бочонки. Сколько их было, полковник не считал, – и так было ясно. Бочонки соединялись деревянными решётками, образуя ограждение. Против отверстий были оставлены подходы к воде.

В целебную воду опускали стакан на шнуре. Черпать было неудобно, но правильно для богини Гигиеи, другой дочери Асклепия, потому, что отверстия в колодце находились низко и руки водопийцев не загрязняли источник. Остатки воды из стаканов сливали в лоханки над бочонками, чтобы не создавать сырости под ногами. Слитая вода стекала по подземным желобам в побочный деревянный бассейн, обложенный камнями и окружённый перильцами. Всё сооружение было окрашено дикой краской[19] и ярью[20].

В двух шагах от колодца стоял зеленый столбик с круглой крышей и обручем, из которого торчали двадцать железных крючков. На них висели и сушились стаканы. На колодец открывались две галерейки; у каждой железная крыша и три деревянные стены. Стены покрашены жёлтой краской, а крыша ярью. Внутри глиняный пол, посыпанный песком, и длинная лавка для сидения. Сделано, чтобы в галерейке курсовые, защищённые от непогоды и от солнца, могли отдыхать, общаться, а также ждать, пока соберётся нужная партия для купания. Многие предпочитали прогуливаться под открытым небом.

В двадцати саженях[21] от колодца находился домик гауптвахты для  поддержания порядка. Тут же протянулись параллельно друг другу два купальных сарая с жёлтыми деревянными стенами и зелёными железными крышами, левый для кавалеров и правый для дам. У сарая крыша с одного бока выступала на столбиках и прикрывала входы на случай непогоды.

За входом вы обнаруживали кушетку с чистой простыней. Раздевались, отдёргивали занавеску и сходили по ступенькам к овальной деревянной ванне, опущенной вровень с полом. Служитель уже выложил стенки ванны простыней и наполнил тёплым «разводным» нарзаном. Суконные перегородки между номерами позволяли пациенту звать служителя и переговариваться с соседями, не выходя за пределы естественной скромности.

Молодёжь купалась по совету врачей под душем. В душевом отделении струи холодного нарзана лились из ящика, поднятого над деревянным бассейном. Слышались взвизгивания и крики от острых ощущений. Отхожие места располагались в конце сараев.

За сараями и забором находился двор. Сзади во двор въехала одноконная тележка, управляемая солдатом. Полковник видел через раскрытые ворота, как служительница из одного сарая и служитель из другого выносили корзины с мокрым бельём, а солдат ставил подаваемое в тележку. С тыльной стороны сараев стояли на подставках шесть больших самоваров. Четыре дымили. Дымы коптили крыши и стены и раздражали обоняние.

Утром на базаре он слышал, как аборигены называли ванное хозяйство «заводом». Молодка, торговавшая яйцами, молоком, солёным сыром и айраном, весело объяснила, что «завод» дымит давно, – ещё в турецкую войну лечил раненых. Рядом старик предлагал картофель, редкий на юге. Старик вынул изо рта трубку, пробурчал: «Дымит, как винокуренный!»  Сплюнул на сторону и добавил: «Разве позволительно пускать дым на императора?» Полковник знал, что на Кавказе готовились к приезду императора. Постройки были отремонтированы и покрашены, повсюду чистота, площадки и дорожки выровнены и присыпаны хрящем, а бурьян скошен на обочинах.

В «винокуренном заводе» пожилой солдат принёс дрова из поленницы и уголь из ящика у забора и, поднявшись на подставку, закладывал в толстую железную трубу самовара. Труба с горящим топливом грела водяной объём огромного ушата – сажень в высоту и три четверти в диаметре – сплоченного железными обручами из сосновых досок и накрытого крышкой.  Спустившись с подставки, солдат пробовал рукой самоварный бок. Другой солдат, помоложе, качал деревянный насос. Нарзан поднимался из хранилища, соединённого подземной деревянной трубой с источником. В ванну нагретый и холодный нарзан поступал по деревянным трубам через медные краны.

Обойдя обширную площадку у нарзана, полковник определил диспозицию. Надо было привязать её к сторонам света. Компаса при нём не было, и он вытащил брегет. Открыл под мелодичный перезвон репетира. Часы показали десять пополуночи. Он направил короткую стрелку вдоль края тени, падающей от угла галереи. Потом взглянул по направлению посередине между стрелкой и одним часом. И понял, что в поселение он въезжал с севера.

Убрал брегет. Достал из кармана куртки записную книжку и карандаш. Присел на лавку и принялся методично рисовать кроки[22] и писать пояснения. Сначала он изобразил правую, восточную, сторону ровной площадки. Отсюда он начал обход. По счёту шагов он прошёл, если округлять, сто саженей. Тут был вход в парк и возвышалась ресторация, а перед ней стоял столбик с крышей и двухпудовым колоколом, приглашающим каждые полчаса на ванны. Он записал «Дом Собр. с гостиницей и ресторацией Найтаки». Через проулок на склоне раскинулся двор с барским домом и флигелями под зелёными крышами. Он писал: «Усадьба отставного стат. совет. Алексея Фёдоровича Реброва».

На западной стороне площадки, саженях в семидесяти напротив усадьбы и за ванными сараями, сливались речки Берёзовая и Ольховая. Над слиянием на невысокой Казачьей горке помещались за оградой покрытые сеном балаганы из плетня и неказистая вышка у ворот. Там был сторожевой казачий пост.

На северном краю нарзанной площадки виднелись полосатая будка, поднятый шлагбаум и бревенчатый мосток без перил через пересыхающий ручей, начинающийся в кустах на усадьбе Реброва. Нарзан, вытекающий из источника, в ручей не попадал. Он уходил от ванных сараев в речку.

Когда он проезжал мосток и нарзанную площадку, извозчик рассказал, что там, где сейчас ручей, раньше бежала речка Ольховка, пока солдаты в одно лето не выкопали другое русло подальше от колодца, чтобы речка при большой воде не заносила мусором нарзанный колодец. Теперь перевозить тяжелых больных из слободы на купание через брод стало неудобно. А в половодье опасно! Солдаты непременно  построят крепкий мост.

Полковник нанёс карандашом новое русло и брод. Закончив рисовать, убрал готовые кроки в карман. Этот и другие рисунки он покажет домашним и соседям, рассказывая о целебной воде нарзан, природном сокровище Кавказа.

 

  1. Лечение и торговля

 

За кисловодской речкой Ольховой, шумно прыгающей по каменистому руслу, стояли холщовые торговые балаганы как раз там, где сходились дороги и тропинки. Такие придорожные палатки полковник видел в Пятигорске.

– Куда ни глянешь, везде одно и то же: «подешевле покупаем и подороже продаём», – подумал он, переходя речку по мостику.

– Недаром этот обычай Адам Смит считал природным свойством людей. Как ловко шагают в ногу медицина и коммерция! Посмотрим, чем торгуют, но главное – не забывать лечиться! – рассудил он, подходя к прилавкам.

Разложен был обиход, знакомый по Пятигорску: вино, табак, чай, кофе, сахар и прочее; а также галантерея, вязаные вещи, стаканы, курительные трубки, мохнатые шапки, оружие и украшения.

Тут он удивился. Перед ним лежала изящная самшитовая трость. Он знал, что кавказский самшит прочен, как железо. Лакированное дерево покрывала арабская вязь, инкрустированная серебряной проволокой, и набалдашник был сделан из серебряной пуговицы с двуглавым орлом. Такая пуговица, он слышал, украшала трость Александра Пушкина.

04. Питьё нарзана

После традиционного «Ас-саляму алейкум!» и ответного «Уа-алейкуму ас-салям!» торговец, судя по густой бороде, не тунгус и не калмык, перевел надпись, с акцентом произнося русские слова: «Равны перед богом и гуляка и постник, но лучше в добрых делах найти тарикат». И сказал, что так написал бессмертный поэт Хафиз Ширази, великий знаток священного Корана.

Полковник подумал: «Чудесно Кавказ соединяет поэтов и вдохновляет мастеров!» Торговец пояснил, что тарикат означает на арабском языке путь служения и высшую ступень познания всемилостивейшего Аллаха, и закончил: «Пусть на этом пути нами руководит мудрость пророка Мухаммада! Салл-ал-лаху аллейхи ва саллам! Да благословит его всевышний и приветствует!»

Во дворе ресторации
Во дворе ресторации

В открытое окно ресторации задувает ветерок и колышет белые коленкоровые шторы с нарисованными золотыми веночками, розовой бахромой и кистями. Ветерок пахнет степными травами и приятно освежает лицо. Полковник доволен: нашёл жильё, организовал лечение, купил souvenir[23] и теперь пережидает положенное время от водопития до еды. По совету врача, известного по армии и Петербургу, он выпил с перерывами между глотками полдюжины шипучих стаканов нарзана, прогуливаясь по площадке. Холодно-кислая вода понравилась, но долгое питьё замутило.

Его цветной с вензелем стакан, оплетённый шёлковым шнуром, сноровисто опускал в колодец за одну полушку[24] увечный георгиевский кавалер с медалью, прикреплённой прямо на рубаху. В колодце холодный нарзан кипел так бурно и лопался такими крупными пузырями, что над водой поднимался лёгкий туман из брызг. Кавалер спросил, продолжать ли брать нарзан подле пузырей. Полковник слышал, что нарзан, насыщенный газом, – самый полезный, но доктор уверял, что даже нагревание в ванном самоваре, где сколько-то газа теряется, не делает нарзан менее целебным, а после пятигорского курса благое действие нарзана даже усиливается.

Однако, офицер чувствовал, что солдат прав, и манкировал[25] мнение врача. Кавалер явно обрадовался, когда принимал пятиалтынный[26] за услуги вперёд. На высказанное вслух соображение: «Пожалуй, стаканы роняют в колодец!» поспешил ответить: «Случается, но у меня не бывает, ваше высбродие!», – давая понять, что красивый стакан, оплетённый шелком, а не соломой, как у других, он сбережёт обязательно.

Повернулся на деревянной ноге, повесил стакан на крючок у столбика и показал на человека с журналом:

–  Вам, высбродь, к купальному смотрителю.

Полковник сказал тому записать по две разводные ванны на другие дни, всего две дюжины ванн, заплатил, расписался и получил билеты. Один получасовой сеанс подешевел – когда-то стоил семь рублей, а теперь всего один целковый[27]! По правилам можно было получить сеанс с пяти утра до одиннадцати дня и с трёх до семи вечера и, когда много пациентов, даже до девяти. Смотритель называл по-армейски «пополуночи» и «пополудни».

Спорить не пришлось: получасы были правильными, – оставалось надлежащее время для отдохновения. Своё дело сделал полуимпериал[28], положенный сверху книги, – здешний народ особенно ценил золото. Полковник не жалел, что не возьмёт ванну у Реброва: не известно, в какую очередь она досталась бы. Пофланировал у источника, взмахивая тростью на манер, принятый на Невском проспекте.

Прогуливалась пёстрая толпа сборного общества. Разнообразно одетые чиновники, купцы и просто помещики, многие с супругами и дочками, искали исцеления и развлечения. Одни дамы несли зонтики, а другие влекли деток или собачек. Многие наслаждались прохладой на скамейках под деревьями, молчали или беседовали. Любители цветов прогуливались между клумбами. За важными персонами следовали адъютанты или свиты. Около богачей лебезили приживалы. Попадались болезные черноризцы. Много было военных.

Нарзанный неофит полковник Б. раскланивался с персонами, представленными ему ранее в Пятигорске и на Железных водах, и говорил дежурные фразы. Старичок в бархатном сюртучке, отставной штаб-ротмистр из Пятигорска, сосед родственника его сослуживца, пригласил присесть рядом и стал нудить по-родственному, пересыпая новости сплетнями.

Вот приедет император и наведёт порядок, а то жилья не хватает. Сдают даже калмыцкие кибитки с остеклённым окошком. В дворянском доме за две комнаты берут 10-12 рублей в сутки, когда корову можно купить за 15 рублей. В Кисловодске жить и лечиться дороже, чем в Пятигорске. Курсовая публика – сплошь горе без ума. В нарзане газа меньше, чем в пятигорской воде. Да ещё один немец собирается тратить газ от нарзана, чтобы насыщать молоко и делать из него лекарство. А главнокомандующий барон Розен не доволен городской планировкой Пятигорска и не активен на фронте против Шамиля. Тут полковник согласился и сказал, что Алексей Петрович такого не допустил бы. Оба знали Ермолова!

Они наперебой критиковали cette mauvaise cuisine dans le style Néotaki [29]. Согласились, что стряпня Найтаки не стоит того, что берут за неё. Штаб-ротмистр называл ресторацию трактиром, видимо, по давней склонности, и вспоминал, как, голодая неделями в походах, они радовались гнилым сухарям, а чурек[30] казался им слаще пирожного. Наконец, сошлись на том, что еда у Найтаки терпима. Когда заиграл хор военных музыкантов в рощице у речки, вспомнили своих песельников и трубачей в армии. Потом сосед посетовал, что в пятигорском лазарете прибавилось раненых и, стало быть, не следует хору музыкантов веселить публику на променаде. Полковник отделывался междометиями. Наконец, он сказал старичку, что увидел знакомого господина и должен переговорить с ним,  пока тот не ушёл на ванны.

– Здравствуй, ma cher! – расцеловался с ним толстый шпак[31], шурин троюродного брата, приехавший на нарзан раньше. Расчувствовавшись ни с чего, начал рассказывать, как велика сила музыки! Объяснял моральное действие музыки, какую по утру и в вечеру играет на курсе хор из тридцати музыкантов. Недавно Пушкин напечатал: «…и очутятся на бреге, в чешуе, как жар горя, тридцать три богатыря …». Magnifique[32]! Конечно, ты уже читал? Тут ударил колокол, призывавший на купание. «Точно,  – подумал полковник, – ты к ним la glace est rompue [33], а они ишо вчерась умом рехнулись! Слава богу, здесь я не встретил никого из близкого круга и свободен от визитов».

На пути к променаду ему открылась беседка-грот прямо под лестницей, восходящей к ресторации. Вход в беседку украшал дикий камень, но подпорных колонн не было в отличие от пятигорского грота Дианы. «Историческое место, – сказал он себе – пещеру  промыла вода, а мозаика на стенах, слепленная из окаменелых раковин, рыб и водорослей, найденных в окрестностях, точно доказывает, что здесь было море от Каспия до Понта».

В прохладном полумраке больные сидели полукругом на диване, покрытом коврами, неспешно беседовали и важно курили трубки с длинными чубуками. Их подавал слуга в феске[34], раскуривая как настоящий турецкий чубукчи. Все пили кофе. Он удивился: «А в Пятигорске-то врачи запрещали кофий!»

Затем он зашёл в аптекарский домик при начале променада. В нём всё было, как везде, – с полок смотрели тёмные и белые банки-склянки с надписями на латыни, лежали порошки в бумажных завёртках и коробочках, висели на стене пучки трав и мешочки. На прилавке за стеклом извивались голодные пиявки. Рядом ожидали аптекарские весы, хирургический инструментарий, химическая посуда, корпия, бинты и стопка назначений. Важный аптекарь сказал, что имеются замечательные кавказские травы и он готовит превосходные лекарства. Полковник купил английской соли[35] для слуги и поспешил выйти на променад.

Тенистая аллея вела его по широкой дорожке. За кустарниковыми бордюрами росли тополя, липы, шелковицы и белые акации. Виднелись новые посадки, но не было сосен и елей. «В Пятигорске есть аллейка из сосен. Наверное, в Кисловодске они тоже приживутся, – решил он, – на Кавказе ели и сосны не редкость». На взгляд просвещённого помещика, а таковым его считали соседи, парку было лет десять. Солдатка, у которой он остановился, называла парк «садом», очевидно, потому, что его посадили.

Деревья отцвели и ароматический запах уже не дразнил обоняние как было на Горячих и Железных водах. Воздух был свеж и прохладен благодаря холодной речке, прыгающей бесчисленными водопадами рядом с променадом. Утомлённый старый воин присел на скамью. Ощущения были замечательные. Прежде он не чувствовал ничего подобного. Молодые деревья, свежий воздух, глубокие тени, яркое солнце и бурлящая чистая вода – всё в парке было пропитано святой мощью жизни. Казалось, божественная сила нежила тело, а душа сливалась со вселенной. Вспомнилось откуда-то: «Il semble que mon âme a reçu un plaisir absolu dans l’attente de la rémission des péchés».[36]

Мечтания сладостны, но болезни ему не позволяли забыться: впереди ждало лечение. Полковник поднялся и побрёл дальше. Навстречу попадались шагающие водопийцы. Двое рабочих в потной солдатской одежде убивали трамбовками промоину, подсыпая лопатами хрящ и песок из ручной тележки. Парковая аллея тянулась более версты[37]. Наконец, полковник перешёл зелёный мостик со ступенями, перилами и вертушкой и вышел на каменную поверхность, отшлифованную потоком воды. Здесь променад закончился.

 

  1. С прогулки на обед

 

В конце кисловодского променада плетень и плотный ряд кустов колючего лоховника защищали парк от скота. Тут же росла рощица ольхи. Правильно речку назвали Ольховой! Не называть же её Лоховой?

 

Название Ольховая появилось при кавказском наместнике и командующем армии генерале от инфантерии А.П. Ермолове. В 1823 году ждали на лечение всеми почитаемую императрицу Марию Фёдоровну, жену Павла I и мать Александра I и Николая I и ещё восьми царских деток. По указанию наместника построили за три месяца большое деревянное здание на уступе Крестовой горы возле источника нарзана. Заложили парк. К приезду императрицы  коренные названия Пхазада или Духонауква изменились на привычное для царского уха Ольховая. Соседняя Элькуша назвалась Берёзовой. Её названия свидетельствуют, что в ущелье Березовой когда-то росли берёзовые кущи и гнездились орлы. Старушка не приехала из-за военных действий. А здание достроили для Дома дворянского собрания с гостиницей и ресторацией.

 

Полковнику открылась восхитительная картина. Сверкающая вода, разогнавшись на ложе между горными склонами, мощным и шумным потоком вылетала на гладкую скалу и с силой прыгала по природному каскаду из ямы в яму. Из кипящих ям летели брызги и веяло прохладой. Он опустил ладони в ближнюю. В ледяной и прозрачной воде стояли форели, укрывшиеся от течения. Они заметались, когда он умывался.

Вокруг воды бегали озабоченные трясогузки, ловившие мошкару. Скворец короткими перебежками мелькал под кустами. Сойка сверкнула синевой из тёмной зелени. У берега страстно чирикали воробьи. Они дружно трясли куст,  трепеща крыльями и перескакивая с ветки на ветку. Где-то гуркала горлица, едва слышная сквозь шум воды. Повсюду звучала жизнь. Воистину, здесь был первозданный райский уголок!

Он вынул копейку из портмоне и забросил в речку. «Надеюсь, – подумал он, – вернусь сюда когда-нибудь! Для здешних духов монетки достаточно и не требуется развешивать тряпицы на ветках, как делают в Грузии и Персии,  ублажая тамошних идолов. Господь использует суеверия, чтобы испытать легковерных!» Вдали кукушка прокуковала чью-то судьбу. В примету про кукушку он не верил и, не посчитав таинственные «ку-ку», повернул назад.

С трудом преодолев обратный путь, полковник почувствовал, что нынче ему не сделать plus de cinq fois[38], как назначил врач, к которому он обратился по совету Хасновых. Утренний поход на гору его утомил. «Уф, вот грот и ресторация», – с облегчением пробормотал полковник. Запыхался, когда поднимался по лестнице. Постоял, разглядывая ресторацию и вдыхая ароматы кофе и табака, поднимающиеся из грота. В сильных ароматах терялся цветочный дух от новеньких клумб, устроенных внизу в ожидании императора.

На фоне гор здание ресторации впечатляло. За двойным рядом зелёных тополей под изумрудной кровлей светились жёлтые стены и сверкали высокие окна в белых наличниках с жёлтыми ставнями. С севера и с юга раскинулись два обширных крыла. В середине выступал изящный белый портик с треугольным фронтоном и четырьмя парами дорических колонн над балконом с балюстрадой. На балкон вели три ступени.

От вони сохнущей краски в животе забулькал нарзан и подкатила ко рту отрыжка, но он удержал всё в себе, чтобы не прослыть дилетантом перед нарзанными патриархами. Десять-двенадцать стаканов нарзана, выпитые в день в два приёма, и две ванны ему помогут, несмотря на расстройства желудка.

Терпеть отвратительные питьё он привык в Пятигорске. Замечательно, что после пятигорского купания в горячей воде, голубой от серы, наступило душевное спокойствие и прошла телесная расслабленность. Больная спина и старые раны напоминали о себе менее прежнего. Но ему было неприятно, что он похудел. Зато теперь реже случается одышка.

Что будет после нарзана? Врач предупредил, что после кисловодского нахкурса он некоторое время будет чувствовать себя не достаточно хорошо, но потом забудет о болезни года на два-три. Затем следует полечиться снова. Полковник совершенно уверился в излечении. В следующий раз он обязательно уговорит свою Авдотью Гавриловну поехать с ним.

Он немного походил, чтобы живот успокоился. И услышал разговор за углом дома. Двое – один из них, судя по голосу, ресторатор Пётр, – говорили о каких-то торговых обозах в Ставрополе. Было совершенно не интересно. На стене у балкона он увидел список правил под табличкой «Дом благородного собрания». Пока читал текст, совсем отдышался.

Полковник взошёл по ступеням на крыльцо и у парадной двери обнаружил объявление, что после ужина в восемь часов состоится бал; билет за два рубля с полтиной можно получить здесь. Половинки двери были отворены настежь.

 

Гость кладёт рядом шляпу и трость, переводит дыхание, откидывается на спинку стула, вздыхает, распрямляет гудящие ноги, поправляет влажный фуляровый платок на шее, достаёт из кармана другой фуляр, отирает лоб и с интересом оглядывает заполненный публикой обширный  и высокий зал.

Вот, не думал, что  найдёт такую роскошь посреди здешней пустыни! С небесно-голубого потолка свисают две позолоченные люстры, каждая на два десятка подсвечников. На стенах, оклеенных зелёными обоями, красуются вызолоченные жирандоли и зеркала в рамах из красного дерева. Задник составляют белёные по полотну четыре колонны, подпирающие белую антресоль с балюстрадой. За колоннами стоят сложенные ломберные столы. Краска на полу не стерта ногами. На мебели чехлы из пестрядины. Табуреты у стен и стулья у столов – под красное дерево. На подушке стула приятно сидеть. На столах белые скатерти с розовой бахромой и свежие цветы.

Зал украшен по-европейски. Locaux serviteurs[39] наряжены в белые фартуки, белые рубахи, чёрные жилеты с галстуками. На руках полотенца, но нет перчаток. Видно, что здешняя прислуга хорошо вышколена и совсем не походит на развязных garçons[40], которых он наблюдал, когда после европейского похода квартировал в Париже и вкушал французскую est fine cuisine[41]. Два десятка лет пролетели, а ему всё кажется, что великая победа было вчера.

Он смотрел, как серьёзные garçons russe[42] лавируют между столами, показывают усердие на славянских лицах, склоняются, принимают заказы. Затем приносят поднятые подносы с расписными тарелками и черными горшочками, из которых поднимается ароматический пар от аппетитной еды, совсем недавно росшей, бегавшей, плававшей и летавшей в окрестных горах. Получив заказы, спешно несут графины, штофы и просто бутылки «какого вам угодно» вина из буфетной. Нахваливая, наливают в бокалы. Получив плату за обед, убирают столы. За всем наблюдает отменно одетый ресторатор Пётр.

Собравшееся в зале общество хорошо пьёт, чинно ест и охотно беседует. Слышатся фразы на французском, звенят бокалы и в паузах постукивает столовое серебро. Оживлённая компания элегантных юнцов и барышень требует шампанского и мороженого. У дальней колонны скромно сидит интересная троица. Брюнетка с локонами по английской моде и пожилая дама в тёмном ласково смотрят на загорелого мужчину, обедающего перед ними.

Ресторатор Пётр подсел к ним, и они заговорили негромко и доверительно. Полковник неожиданно увидел, что мужчины необыкновенно похожи: большие бакенбарды, усы, прямой нос, открытый лоб и одеты как-то одинаково. Он подумал: «Никогда не предполагал, что греки так походят друг на друга. Эти двое, точно, родственники!» Он вспомнил дом и семью. А при взгляде на компанию обедающих военных подумал о младшем сыне, гусарском поручике в Кавказском корпусе. Он гордился сыном. Начальники, товарищи по прежней службе, в дружеских письмах отзывались о сыне одобрительно.

За дальним столом молодые военные переговаривались по командирской привычке громко и категорично. Отнюдь не комильфо[43], одеты в плохо сшитую одежду провинциального покроя. Сюртуки[44] мятые и без эполет. Перчатки отсутствуют. Черные брыжи[45] выпущены по здешней моде над воротником. Нарушения формы в поле – обыкновенное дело, но здесь, на курсе, могли бы складки разгладить, разгильдяи!

Один из них, бородатый терский сотник, был одет по форме: в синюю рубаху и черную черкеску[46] с подвёрнутыми рукавами и газырями на груди. Черкеску подпоясывал узкий кавказский ремень с накладками и  брелками, подвешенными на ремешках. Он знал, что так оснащают талисманами заговорённый пояс. На поясе, как принято у горцев, висел черкесский кинжал в ножнах, а на плече виднелась потёртость от сабельной портупеи. Отделка оружия серебряная. Обувка кавказская: черевики [47] с ноговицами[48].

Понятно, форма боевых офицеров не могла сравниться с кумачовыми бешметами[49] и белыми черкесками, какие он видел на заезжих франтах. Здесь сидят наследники победы, раненные в бою за отечество. Молодёжь теперь отважная, образованная и сплошь вольнодумцы! Но манеры у юных офицеров светские: они моют руки, используют салфетки, как принято в обществе; не чавкают и, не проглотив, не говорят; кушают аккуратно и неспешно, приборами не гремят. Встав из-за стола, крестятся в угол зала на киот[50], в котором по крестам и митре угадывается исцеляющий епископ Николай Чудотворец. Покрываются полевыми суконными фуражками, а казак – мохнатой шапкой, разрешённой на Кавказе самим Ермоловым, чтобы маскировать офицеров от вражеских стрелков.

Проследив, как офицеры уходят, полковник сочувственно вздыхает и берёт со стола меню. Рукописные листки на французском вложены в картон с лицевой виньеткой, изображающей развалины афинского акрополя. Устриц в перечне нет, но пармезан имеется и консервы тоже. Обед из четырёх блюд: закуска, первое, второе, десерт, – всё prix fixe, по фиксированной цене четвертак за блюдо! Как во Франции, но дороговато! Полковник разглядел, что на листок приписано жаркое из баранины и повторено на другой день. Есть рыбные растегаи, традиционные кулебяки и petits fours[51]. Предложены фрукты, конфекты и мороженое. Из напитков – кофе, чай и компот.

В винном перечне он приметил бургундское, шампанское, бордо  и шабли из Франции, солернское из Италии, кахетинское и ром из Грузии, цимлянское и донское. Есть и местные вина от Реброва: красное, белое и полушампанское, а также гордость этого винодела десертный «Глаз куропатки». Вкус и букет прекрасны и выражены не хуже, чем у токайского и либфрауенмильх!

 

  1. Обед и отдых

 

За соседним столом кисловодской ресторации говорили об охоте. Полковник прислушался. Некий охотник целил козла на Берёзовой. Вдруг из горы выскочил спугнутый филин, махая огромными крылами. Прямо на стрелка. От неожиданности тот спустил курок. Parbleu[52]! Смазал, растяпа! Козёл прянул за скалу, помахав белой салфеткой из-под куцего хвоста. Животные спаслись, а мазила обиделся и возмущался: «Тугой спуск у ружья! Треклятая пугливая птица!» Кто-то из разочарованных слушателей заметил под общий смех: «Жалкий фарс!». Полковник понял: «Rusé fait bonne mine à mauvais jeu![53]»

Позвали: «Эй, мальчик, стол!» Лакей раскрыл ломберный стол в углу зала и выложил две колоды карт. Соседи, захватив стаканы и бутылку, пересели, сломали колоды, стасовали и сдали. Монеты и ассигнации уже на столе. «Верно, дело дойдет до расписок! – заметил полковник. – Вижу, паруса подняли для виста; бостон их не устраивает. Поплывут под картёжными ветрами: бубновым, трефовым, пиковым и червонным, как говаривал один профессионал[54]. Полноте, – придержал он себя, – нониче я не плаваю! Мне достаточно карты, проигранной на пе[55] в Пятигорске!»

Полковник видит за соседним столом газетный листок «Русский инвалид». Он не удивлён, на водах в Благородном собрании получают не одни «Санкт-Петербургские ведомости». Спрашивает. Смотрит. Трёхнедельной давности! Экая досада! Обед накрывают быстро. Отобедав блюдами, имеющими кавказский привкус, гость шепчет благодарственную молитву. Garçon получает плату и пятак «на водку». Сказав «Благодарю-с!», отходит.

Гость ворчит: «Cette nourriture, bien sûr, pas de foie gras![56] Не удовлетворив аппетит, не гривенником же награждать за такую еду! Le menu traditionnel… . N’est pas important, mais en toute équité, je dirai, une fricassée laisse bonne impression, mais ne le consommé avec des boulettes de viande. Je dois ajouter un peu de dessert et le vin, parce que j’ai besoin de forces pour la promenade»[57]. Вздохнув, салфеткой промокает рот и усы и вытирает руки.

Опираясь на трость, гость прощается с ресторатором Петром. Узнаёт, что на другой день будет охотничье жаркое из горного барана, за которым уехали казаки. А нониче к обеду подают жаркое из карачаевского барашка, лучшего на Кавказе. Вкус мяса необыкновенный, – ореховый! Местные говорят, что его придают горные травы, но знатоки уверяют, что «виновата» древность породы. Гость заказывает жаркое и кахетинское к следующему обеду.

На десерт Пётр предлагает полакомиться осетинским пирогом, который пекут по рецепту его пятигорского повара. Ожидает, что опять не угодит привередливому Ивану Петровичу. Но гость вдруг соглашается и на пирог и на предложение о комнате; говорит, что зайдёт к Реброву до обеда и договаривается прислать человека забрать жаркое на ужин. Пётр сообщает, что ужинать они заканчивают в семь часов ради бала. Полковник отказывается от билета на бал и, уверенный в услужливости ресторатора, произносит:

– Любезный Пётр, мне надобен повар или кухарка.

Пётр вспомнил слова сына о второй помощнице на кухню: «Прекрасно!   Узнаем хороша ли, пока стряпает у полковника. Он станет обедать у нас редко. Ничего, этот убыток мы переживём! А то, гляди, наймёт кого не следует!»

И говорит:

– Ваше высокоблагородие, на другой день пришлю вам неплохую кухарку. Она готовит настоящие борщи и ушицы! Советую попробовать её хычины[58] с бараниной. Пальчики оближите!

Полковник отвечает, пусть кухарка спросит Жан-Пьера, слугу, – тот понимает по-русски. Затем благодарит и прощается. С возвышенного крыльца гость не без удовольствия оглядывает окрестности.

 

За пол дня он узнал почти всё поселение, только не побывал в казачьей станице в трёх верстах на въезде. Поутру взошёл на гору позади слободы. По пути видел кладбище, свидетельствующее, что люди прижились в этих местах. На вершине обнаружил расчищенную и выровненную площадку. Судя по виду дорожки, сюда при опасности поднимали пушку.

С вершины ему открылась впечатляющая красота. Горная котловина между Джинальским и Боргустанским хребтами лежала перед ним как рельефная карта. На юге на высоте блистал силуэт белоснежного двуглавого Эльбруса. А на севере выступал в легкой дымке синий Бештау. Наверху неспешно двигались облака, похожие на пасущихся барашков. Под ними пара орлов поднималась и опускалась, плавно кружась в небесном танце прямо над лечебным заведением. Дымили самовары купальни, виднелся колодец и галерейки. Крыша ресторации выступала среди деревьев парка.

Внизу под горой протянулись в ряд дома слободы. За плетнями прятались три десятка саманных домиков с побелёнными стенами, зелёными ставнями, жёлтой завалинкой и кровлей из камыша или соломы с садами и огородами. За заборами выделялись редкие каменные дворянские дома под зелёными железными крышами. Над жильём извивались столбы «сладкого дыма отечества» и пахло навозом, сеном и хлебом, как в родных пенатах.

Но это была не деревня – здесь было укрепление Моздокско-Черноморской линии с гарнизоном из солдат, артиллеристов, кавалеристов и казаков. Свободные от тягла[59]  люди не ломали шапок: женатые солдаты жили в слободе, холостые – в казармах крепости, казаки с семьями – в станице. Он вспомнил, как Денис Давыдов шутил, гусарствуя в персидском походе: «Полусолдат – тот, у кого есть печь с лежанкой, / жена, полдюжины ребят, / да щи, да чарка с запеканкой[60]!» Да, было дело в наше время! В отставку Денис Васильевич вышел генерал-лейтенантом, и они давно не видались. В свете злословили, будто он по-генеральски «качает-валяет» чаши с аракой[61] в своей симбирской деревне. Он знал, – врали мелкие людишки! Поэт продолжал творить великолепные стихи.

 

Наступил полдень. Солнце разогнало облака и жарило всё кругом. На горизонте в поднявшейся дымке испарений скрылись оба горных властелина: владетель Кавказа Эльбрус и хозяин целебных вод Бештау. С гор дул прохладный ветерок. Полковник Б. направлялся из ресторации в слободку, собираясь отдохнуть под крышей, пока немного спадёт жара.

Он перешел речку по мостику с вертушкой и тропинка повела его наверх. Осторожно ступая по камням и опираясь на купленную трость, запыхавшийся полковник сжимал в руке стакан и в голове его мелькали обрывочные мысли: «Решено. Завтра же велю переезжать к Реброву! Это лучше, чем платить шесть рублей в день за убогую мазанку, ну её в качель. Тесно, сыро, клопы и перекошенная дверь. Не нанял бы, если бы был выбор. Нечего Жану на гитаре бренчать да соседок веселить! Такой лентяй и анахорет! Ничто не интересует. Но купальня у Реброва – не для меня! Не известно, в какую очередь пришлось бы купаться. Как сказал ванный регистратор? Пополуночной? Видно, отставник? Кажись, ресторатор Пётр – мне ровесник? Хоть статский, но ловкий. Жаль, не военный. Какой важный вахмистр был бы у меня!»

Позади забренчали бубенцы, перебиваемые звоном колокольчика. Запахло лошадиным потом. Он обернулся и увидел, как четвёрка коней с пеной под упряжью, одолев камни брода, спотыкаясь, тащила в гору грязную коляску с кожаным верхом. Выглядывал ездок в шинели. Форейтор и кучер понукали лошадей, выбившихся из сил. Одна лошадь хромала. Вслед проехали два мрачных казака под мохнатыми кубанками. К высоким седлам приторочены скатанные бурки. Ружья в чехлах. Полковник решил: «Колокольчик звенит не для всякого! Не иначе, курьер поспешает с депешей!» И точно, когда он преодолел подъём, экипаж въезжал в  клубах пыли в ворота крепости.

Утром он рассмотрел это укрепление сверху, когда поднимался на гору. Каменно-земляная фортификация разместилась на возвышении между речками Ольховой и Березовой в удалении от колодца нарзана на выстрел пушки. Сухой ров с земляными брустверами покрывал дёрн. На гребне вала стояли защитные стенки эскарпов с бойницами для стрелков.  В пяти углах выступали бастионы с невысокими барбетами, за которыми на площадках стояли четыре чугунные пушки на колёсных лафетах. На противоположных сторонах были открыты двое ворот. Внутри теснились полтора десятка строений: казармы с нарами и печами, комендантский, офицерский и гостевые домики, цейхаузы, лазарет и гауптвахта, артиллерийский погреб. Они образовывали пять дворов, сомкнутых в концентрический круг.

На форштате ниже крепости над речкой Ольховой виднелся двор с конюшней, устроенный как редут. Тут же в ряд построился десяток домов. С другой стороны крепости открывались пятьдесят саженей пустой площади. За ней развернулась шеренга слободы. Против бокового бастиона слобода заворачивала в два проулка. На другом конце слободы стоял трактир. Здесь по утрам шумел базар. Продавалось всё потребное для кухни и для хозяйства, а также живность и дрова. Дрова дороги, потому что их привозят от гор Бештау и Железной, а туда и обратно сто вёрст. Не до небес, конечно, а только в лес!

На базаре полковник узнал, что сосновые брёвна для постройки ресторации привезли черкесы из-под Эльбруса. Платили ихним князьям серебром и золотом. Бумажных ассигнаций они не брали. Военнорабочим [62] платили медью. Потратили на дом 37 тысяч рублей, – столько, сколько стоит 32 тысячи тульских ружей.

Шесть домов над Ольховой и два, что стоят ниже ресторации, купец Шапкин тянул разобранными из Астрахани на волах. Галереи и купальни обшили досками недавно, а до того их покрывали парусина и сукно. По дворам стояли времянки из плетня, обмазанного глиной с навозом! Называется турлук. Кое-где укреплены на досках калмыцкие кибитки с окошками. Сдают приезжим всё втридорога! Дома Шапкина окупились за одно лето.

Возле базара, опустевшего после утреннего торга, полковника окружила стайка  мальцов, полуголых и загорелых до черноты. Старший, лет десяти, с побелевшей от солнца головой держал в руке, покрытой цыпками, кукан с некрупными усачами и форелями[63].

Мальчишка решительно сказал:

– Барин, купи рыбу! Дёшево!

– Купите! – поддержали наперебой остальные.

– Где наловили? – полюбопытствовал он.

– Да туточки у водопада, где купаемся!

Вчера по дороге сюда он видел, как на Подкумке рыбу ловили небольшой сеткой, подвешенной к шесту[64].

– Чем ловили?

– Да руками!

Можно купить, да Жан стряпает дурно. Зато с хозяйками он мастак и для младшенького был толковым гувернёром, – соседки завидовали!

 

  1. Купеческая поездка

 

На кисловодском базаре подтвердилось то, что ему говорили в Пятигорске. Здесь продавали необыкновенное молоко: жирное, недорогое и очень вкусное. Рыба и куропатки были в таком изобилии, точно их ловили косяками. Он слышал в ресторации, что поблизости легко встретить крупную дичь.

Шагая домой, полковник размечтался: «Поохотимся знатно! Найму коней и проводника, найду ружья с припасом, приглашу Хасновых. Добудем козла, а то кабанчика! Казаки в здешних краях промышляют всё больше облавой, но мы обойдёмся без загонщиков. К тому же, a picnic is the best hunting for the ladies[65]», – решил он, вспомнив о княгине.

И тут же споткнулся на камне. Мечтания прервались, а он услышал, как вокруг него перепела бьют «пить пойдём», будто дразнят и зовут к нарзану. «Сюда бы мою Найду, – подумал он, – узнали бы болтуны силу легавой! Слава богу, здесь хватает ручьев, чтобы собаке охладиться, когда она, сучья её сила, начелночится в траве! Жаль, что перепела ещё не нажировали и осень далеко!»

Ласточки носились с щебетанием над площадью перед крепостью. Им жара в удовольствие. Полковник, вытирающий пот с лица, пожелал невольно: «Вернёмся с охоты – попаримся! Верно, в крепости есть банька? Давно меня не гладили берёзовым веничком. Из-за ванн забудешь все радости жизни! Ох, вот крайний бастион, а там и наша халупа. Точно, я пришёл!»

 

Пока полковник добирался до своего убогого убежища, Пётр Афанасьевич  доверительно разговаривал с сыном в комнате ресторации. По договору аренды он занимал эту комнату, имевшую отдельный выход во двор.

– Иван Григорьевич выспрашивал, едем ли мы в Москву за шинельным сукном? По его сведениям обозы отправляются из Ставрополя через десять дней. В Комиссариатской комиссии приняли поручительство твоего тестя и согласились взять в заклад дом в Таганроге. Тебе дают ссуду десять тысяч серебром и ставят условие купить партию оружия в Туле у знакомого нам обоим Алексея Пономарёва. У него уже приготовлены ружья, пищали, пистолеты, шашки и кинжалы. И он поможет с возами. Ещё в Комиссии, наверное, убедительно попросят тебя забрать в Астрахани спирт.

– А это зачем? Разве винокурен нет ближе?

– В астраханском заводе предложили большие скидки.

– Превосходно! Коли так, соберём в Туле бочки, пока в Москве мерим сукно. И прибавим возов. Дел-то всего: можно, раз выгодно! Да ещё прихватим в Астрахани для себя и для других, кто пожелает, осетровой икры и визиги. А без выгоды, что небо коптить!

– Алёша, как всегда, ты не теряешься!

Оба, довольные, засмеялись. Отец сказал:

– Ты пиши записку Егору. Из Пятигорска сразу перешлю в Ставрополь. Пусть разочтёт поскорее, сколько чего надобно, и готовит людей, лошадей и всё остальное, а обозным скажет, что с Комиссией договорились. Вы с Егором учтите, что деньги дают не векселями, а наличными, – не транжирьте попусту. Когда вернусь, ты, не откладывая, отправишься в Ставрополь.

– Будьте уверены, папаша! Сделаем, как надо. Не впервой!

Отец переоделся за ширмой в дорожное. Перед зеркалом расчесал баки. Взял ножницы и подравнял около рта. Жена тихо сказала: «Из бороды седину скубишь[66]?». Он, улыбнувшись, шепнул ей на ухо: «Седина из бороды, бес из ребра, и ты в раю!» Попрощался со снохой, сидевшей с «Памелой» у окна, – она читала томик, взятый у Лизы Челаховой. Отец Лизы пятигорский купец Никита Артемьевич за небольшую плату выдаёт книги: приезжим читать в особой комнате при лавке, а местным, бывает, и на дом.

«У нас девицы, как в столицах, – развеселился Пётр – увлечены ричардсоновыми романами: читают в очередь и слезами обливаются. Благо,  что заболевшая Маруся, сноха, вылечилась и семейное беспокойство закончилось по господнему милосердию. – он перекрестил незаметно грудь. – В пятигорском лазарете – хорошие врачи, но, определённо, помогли моления об исцелении и розданные подаяния. Сотворим благодарственный молебен, когда женщины вернутся с курса. Уже условился с отцом Павлом в Скорбященской церкви в Пятигорске. А вчерась отстояли  заутреню в батальонной церкви. Перед поездкой за товаром сыновья помолятся в Ставрополе на дорогу и удачу. Алёша закажет благодарение. Теперь ему нет нужды беспокоиться о здоровье жены. Он счастлив! Удачно мы женили его по сговору со сватами из Таганрога!»

Через галерейку Пётр зашёл «облегчиться на дорожку». И вот он готов к поездке! На нём привычное дорожное платье – простой суконный чекмень[67]; вычурные архалуки[68] он не уважал. На плечах башлык[69], на ногах мягкие чувяки[70]. Ступни отдохнут от туфель, а то весь день приходится быть на ногах. На голове заломлена папаха из чёрной смушки[71] с проседью. Бакенбарды и усы воинственно топорщатся.

В повозке он проверил на месте ли сумка с едой, наполнен ли водой кувшин, спрятаны ли там, где обычно, заряженные пистолеты. Груз уложен. Подёргал верёвки: хорошо ли увязан. Жена вышла проводить. Сноха осталась в доме; доктор советовал ей больше отдыхать. Предполагая вернуться через несколько дней, он спросил сына, принёсшего письмо для передачи Егору:

– Привезти вам с Марусей что-нибудь из Пятигорска?

Сын сказал:

– Ничего! Не забудьте, батюшка, про экстра-почту для Кислых вод. У Маруси просьба к Мухтару.

И обратился к кучеру:

– Мухтар, атам биягъынлай унутургъа боллукъду тау бал сатыб аллыргъа. Сиз муну эсге салыргъа.  Болсун му? [72]

Кучер улыбнулся:

–  Хо, болсун айтырма [73] – и добавил – Обязательно сделам, иншалла.

Пётр Афанасьевич отдал блокнот со списком заказов сыну и, хотя гордился его умениями, добавил на словах: первое – он пришлёт из Пятигорска артиста и афишку, чтобы в другой раз на неделе устроить вечернее представление; второе – Алексею надобно уделить особенное внимание княжеской чете Хасновых, приезжающей из Пятигорска, а также нынешнему господину из столицы, отставному полковнику Ивану Петровичу Бежитову; третье – послать к Реброву сказать, что на другой день полковник, как условились, придёт нанимать комнату. И ещё – нынче человек полковника, француз, заберёт ужин для двоих.

Затем Пётр поспешил на кухню, взял у кухарки Семёновны листок со списком покупок в Пятигорске. Он уже предусмотрел всё и список от неё не требовался, но Пётр не хотел огорчать заботливую кухарку. Передал совет для сватьи. Коли желает, пусть договорится с Жан-Пьером, слугой полковника, и наймётся к ним кухаркой, а мы пока принять не можем, но после посмотрим.

Поставил ногу на ступицу колеса. Подумал: «Всё ли я сделал?» Усевшись рядом с кучером, повторил приказчику:

– Илья Дмитрич, не забудь сказать, чтобы нониче засветло наносили воды из речки для уборки после бала. Свечи зря не жгите!

Остановил себя: «Прости, господи! Язык наш – враг наш! Митрич-то уже успел привезти питьевую воду из слободского колодезя! А для кухни и остального есть родник в парке и речка в двух шагах».

Закончил:

– Хорошо, что воды для питья теперь у нас достаточно!

Привычно попрощался:

– Счастливо оставаться! – перекрестился. – Господи, благослови!

Сел на облучок рядом с кучером и скомандовал:

– Трогай!

Повозка покатила со двора.

Всё сложилось как нельзя лучше, – Иван Григорьевич Ганиловский их поддержал. Недаром он интересовался, где и как Пётр торговал скотом и зерном. Не удивительно, они, ведь, делали капитал одинаково!

И ещё. Пётр Афанасьевич рад, что в Кисловодске отношения с жителями стали дружескими. Вот, и доктор из крепости попросил забрать пострадавшего рекрута Александра Симонова. Раненому уже устроили мягкое ложе в повозке. Некстати он упал вчера в яму с камнями на дне. Неловкий молодой остолоп! Помилуй, господи, сколько забот всем наделал!

И кстати раненого сопровождают казаки с запиской для пятигорского лазарета! С ними обратной оказией Пётр отправит вино из партии, доставленной в Пятигорск, а также отличную провизию из бывшей шотландской, а теперь немецкой, колонии Каррас.

Через сотню саженей повозка достигла сторожевой будки на въезде, и ожидавшие казаки пересадили раненого с забинтованной головой. Пётр Афанасьевич помог тому устроиться удобнее. Скомандовал: «Пошёл!» Копыта и колёса простучали по мосту и Кисловодск остался позади.

В Пятигорск они приедут вечером. Перевозками обыкновенно занимается приказчик, но сын Егор прислал записку, чтобы ждали важного гостя из Ставрополя. Надобно подготовить приём. Он ещё в прошлом году понял, что большую пятигорскую ресторацию нельзя оставлять без надзора надолго; она, как дитя без глаза! Утром он пошлёт с отъезжающим постояльцем обратную записку Егору и сообщит, что Ганиловский договорился обо всём и надобно поспешить со сборами.

В Пятигорск Пётр Афанасьевич везёт плетённые корзины с тремя дюжинами живых куропаток, укрытый ящик со льдом и форелью, переложенной крапивой для сохранности, а также дичину. Передаст целебные травы, цветы и коренья в аптечный магазин. Подумывает, не возить ли туда нарзан; охочие попробовать найдутся. Но это – глупые фантазии и хода давать им не следует! Вернётся он на пятый день и отпустит сына.

Во второй год аренды на Кислых водах он убедился, что сын Алексей ведёт дела уверенно. Согласился с сыном, что надобно нанять вторую помощницу для работы на кухне после Петра и Павла до Успения. После она пригодится на заготовках провизии. Кухарка Параша добилась своего – характер такой! Сын посчитал, что кое-что выгоднее запасать самим. К примеру, заготавливать соленья-варенья, а также варить французские консервы, модные с наполеоновских войн. И правильно! Часть будем продавать на сторону или в армию, как выдаём сейчас порции на вынос.

Пётр видит, что Алексей мало обращает внимания на выбор вин. А от вина доход набольший. Прежде всего от тифлисского. Хорошее и недорогое, особенно для курсовой молодёжи. Обер-офицеры тоже пьют с удовольствием после надоевшего кавказского чихиря[74]. Небось, бузу[75]-то в экспедициях оставляли младшим офицерам?

Ребровское вино временно закупать не буду. Для встречи императора мы запасли достаточно. Где это видано, полтора целковых за бутылку, когда тифлисское в два раза дешевле! Алексей Фёдорович поднял цену, как стал поставлять к императорскому двору. Не берёт ассигнациями, а требует серебро и золото! Предостерегу сына. Надо покупать дорогие вина по потребности. Опытные люди капитал пускают в оборот, а не прячут в подполе!

 

  1. Дорожные размышления

 

По купеческой привычке Пётр рассчитывает свои действия наперед. Он помнит весь курсовой календарь: и праздники, и постные, и скоромные дни.

В сороковой день рождения государя Николая Павловича 25 июня было молебствие в батальонной церкви в крепости. По предложению предводителя дворянства Алексея Фёдоровича Реброва в ресторацию на торжественный обед пригласили горских старшин и достойных людей по билетам. Готовили меню без свинины. Вина были европейские. Столы для народа ставили в парке. Вечером  состоялись маскарад с танцами и иллюминация.

Теперь все готовятся к приезду императора, но Петра берут сомнения.  Император строит чугунку в Царское село из столицы. Велел австрийскому инженеру фон Гёрстнеру увеличить колею до шести футов для надёжности, но люди болтают, что от шума и пара перестанут нестись куры и передохнет скот, а пассажиры заболеют из-за скорости движения. Хлопот государю прибавится и поездка на юг может не случиться.

 

Действительно, лишь осенью следующего года Николай I заехал в Пятигорск, возвращаясь из Грузии. С удовольствием всё осмотрел, отобедал в Благородном собрании «у Найтаки». Назначил курорту двести тысяч рублей на каждый год. Однако, был недоволен теснотой Скорбященской церкви. Позднее Найтаки на свои деньги церковь расширили.

 

На день святого Лаврентия 10 августа намечается закладка бульвара с липками и тополями через один на 200 саженей. Приедет Строительная комиссия, арендодатель Петра, и её новый директор Пётр Петрович Чайковский[76]. Будет архитектор Иоганн Карлович Бернардацци и, возможно, его брат Иосиф. Участки на бульваре продают приглашённым благонадёжным лицам по 10 копеек за квадратную сажень[77] и предлагают строить дома по правилам архитектуры. Если  участок не застроят в три года, то его заберут в казну без возврата денег. Из 13 приглашённых пока оплатили хорунжая Обухова, священник Смыслов и генеральша Мерлини.

Петра не пригласили и ему досадно. Разве он не помогает в подготовке к визиту императора? Как только узнал об этом, пожертвовал 3200 рублей на строительство острога в Пятигорске, – столько, сколько выделило губернское управление. Люди болтают, что он станет сажать своих неплательщиков в долговую яму. Но батюшка Павел и полковник Чайковский помощь одобрили.

Пётр решил обратиться к Строительной комиссии во время обеда. За прошлый курс выяснилось, что пора строить новую кухню и флигель. Будет больше дохода, особенно в разгар курса, когда жилья не хватает! К примеру, флигели Реброва дают прибыль больше, чем казённая гостиница, да и постояльцы съезжают от нас из-за дороговизны.

Курс на водах закончится до Покрова: работники и семьи после молебна станут угощаться, танцевать и петь. Сын споёт под гитару любимый шансон[78] «Прощай вино в начале мая, а в октябре прощай любовь». Ресторация закроется до весны. Алёша останется в Пятигорске, а Пётр переедет в Ставрополь к Егору. Когда подморозит, сыновья уйдут с обозами за товаром.

 

Все уверились в  мирной жизни. Давно забыли о поездках под охраной солдат с заряженной пушкой и тлеющим фитилём. Никто не ожидал, что горцы нападут на Кисловодск! А ведь уже с 1830 года грозные набеги начали совершать западные горцы. На рассвете 24 сентября 1836 года налетела конная орда убыхов и абадзехов одвуконь. Повезло, что курсовые разъехались.

Рассказывая в старости о происшествии, Пётр путал нападения в 36-ом и 43-ом годах. А про стычку в 32-м году с угонщиками скота, когда в станице Ессентукской было убито пятеро казаков и угнана половина станичного стада, не помнил вовсе. Но был уверен, что на Кавказе встречаются по божьей воле христианская судьба и магометанский кисмет[79], – парочка, что дружит без границ и ненавидит без предела! В августе 36-го, как нарочно, в Пятигорске был пожар, сгорели 26 домов, а в сентябре случился этот набег.

Потом в рапорте военные написали, что на Кисловодск напали полторы тысячи всадников. У ворот сторожевого поста разбойники схватили калмыка, скакавшего предупредить. Пост подожгли. Хватая пленных, изрубили толстую поручицу Шатилову. Жители бежали в крепость. Гауптвахта отстреливалась. Тут кто-то подстрелил главаря Али-Хырцыза. Нападавшие подхватили его на коня и отступили. В крепость прискакала охлюпкой генеральша Мерлини. Размахивая саблей, кричала команды престарелому поручику Фёдорову. Пушкари долго искали огонь и впопыхах пустили вслед убегавшим ядро вместо картечи. В горах хищники столкнулись с отрядом генерала Засса: 42 были поражены, а 6 жителей, взятые в полон, спасены. В отряде погибли 9 и ранены 28 человек. Потеряли 65 лошадей.

В мае 1843 года казаки прогнали три тысячи разбойников от курортов.

Пётр давно уверился, что судьба и кисмет могут вмешаться в любое дело. Из-за них комиссия открыла бульвар двумя неделями позднее назначенного дня. А флигель на 10 номеров и новую кухню Алексей построил лишь через 7 лет, когда стал полновластно управлять казёнными ресторациями по указанию кавказского наместника князя М.С. Воронцова.

 

Кислые воды
Кислые воды

В кисловодской долине стоит чудесное лето. «На удивление, здесь часто бывает вёдро, когда в Пятигорске льёт дождь», – так странно выразился господин полковник, сравнивая в разговоре с Петром здешнее поселение со своей деревней. В последнюю неделю, впрямь, получается вёдро, – ни капли с неба. Поэтому в речке Подкумок, собиравшей потоки с окрестных гор, воды немного, и, значит, переправятся они без затруднений. Бывает, что вслед за ливнем, упавшим в горах, переправа становится внезапно опасной. И тогда непременно приходится ждать, пока спадёт вода.

Само собой разумеется, проехать по взгорьям сорок вёрст на тряской повозке отнюдь не шутка. В последней поездке случилось повреждение. А бывало, что и переворачивались при поломках, но в овраги не падали, как другие. Мухтар Заурович – надёжный кучер. Они кунаки[80], давно дружат домами. Мухтар – балкарец, человек смелый, себе на уме и, как все горцы, знает коней. Кони у них ладные, настоящие кабардинцы, и горы – их родина. Экипаж в порядке, дорога накатана. Поездки стали много короче, чем в Москву или в сам Петербург. Пока сыновья росли, где только Пётр с другом не бывали! С горцами, у кого годами скот покупали, давно покумились.

Он трогает кучера за плечо и говорит:

– Тенгим [81], что там Маруся хотела?

Мухтар помнил доверительную просьбу Алексея Петровича и придумал заранее, как отвечать:

– Она спрашивала про маткино пчелиное молоко.

– Великолепно! – обрадовался Пётр Афанасьевич. – Будем покупать горный мед, возьмём и с маточным молочком. Немного, чтобы не испортился.

Путники преодолели пойму Подкумка, покрытую камнями и заросшую кустарником и камышом, и вдоль реки выехали через сужение гор на бугристый простор, по которому ветер гнал волны седого ковыля к лакколитам[82] Бештау, Машук, Шелудивая[83], Юца и Джуца. Перед суровым молчанием могучих гор ничтожными казались дорожные звуки: мерные удары подков, позвякивание сбруи и постукивание колёс по колее. Фыркали кони, кузнечики стрекотали и, напуганные, разлетались во всех направлениях. В небе пронзительно прокричала пустельга. Трепеща крыльями, она повисла над добычей.

Пётр оглядел молчаливых спутников и, желая отвлечь их мысли от забот по дому, громко сказал сидевшему рядом:

– Слушай, Заурыч! Какую чудную песню мы пели в прошлый раз, «Чёрный ворон, что ты вьёшься надо мной?»! У тебя отличный голос! Запевай, дорогой, а я и казаки тебе подпоём.

И обратился к старшему:

– Григорий Михалыч, помнишь, в прошлый раз мы хорошо пели?

Казак ответил:

– Да, песня хорошая, но, токмо что отъехав, давай не будем играть про смерть; лучше начнём с твоей любимой «Вот на пути село большое…».

Пётр доволен. Он уверился давно, что казаки его уважают. Все дружно поют. Чувствуется, что компания спелась. Жалостливая песня длинная, но дорога длиннее, да и летний день не короток.

Дорога преодолевает ручьи, впадающие слева в Подкумок. Позади осталась половина пути. У притока Бугунта путники проедут станицу Ессентукскую, основанную казаками, переведёнными Ермоловым из станицы Александровской в Волгский полк, когда укрепляли Моздокско-Черноморскую линию. Ессентукская станица богатая, с двумя деревянными церквами в центре, православной Никольской и старообрядческой Покровской. Поговаривают, что Покровскую церковь закроют, – государь сердит на старообрядцев. На окраине строят двадцать две хаты казаки, прибывшие из Малороссии с семьями.

Проехав за околицу, путники пересекут ручеёк, у истока которого в болотистой падине открылись новые целебные воды и доктор Нелюбин их проверил и переписал. Искатели исцеления называют воды Багунтинские или Ессентукские и купаются в яме. Слышно, что в этой яме раньше лечили больных овец, и кони пили воду ради солёности. Недавно казаки стали наливать лечебную воду в бочки за деньги. Уже есть случаи исцеления.

За Ессентуками путники остановятся на привычной зелёной лужайке у берега Подкумка. Лошадей не распрягают. С молитвой выпьют по стопке хлебного вина, наскоро поужинают «чем бог послал» и запьют чистой колодезной водой из кувшина.

Поедут дальше, распевая дорожные песни про влюблённую парочку и камыш, про ямщиков, атаманов, царевен и про всякую всячину. Раненый рекрут подпевал каждой песне и вдруг, ободрившись, спел дрожащим голосом «Горные вершины спят во тьме ночной…». Короткая песня на стихи поэта Лермонтова, который бывал в здешних краях, понравилась: истинно, скоро отдохнём все!

Близко к дому кони пойдут резвее. Ветер принесёт запах серы от целебных вод, стекающих с отрога горы Машук, называемого Горячей горой. Вот он, уездный городок Пятигорск, летом шумный от множества приезжих. Раненого доставят в солдатский лазарет. Потом въедут во двор ресторации, окружённый сараями, флигелями и конюшней. Их встречают. Займутся лошадьми, разгрузят повозку: отнесут мясо и рыбу в ледник, а плетёнки с куропатками в сарай. Пётр нальёт птицам воды, – утром им зададут пшеницы.

В бледном свете редких уличных масляных фонарей путники отправятся на ночлег: казаки – верхом в станицу, а прапрадед с кунаком – пешком по бульвару к сарайчику, что стоит под Горячей горой. Дом Петра строится рядом. После праведных трудов они заснут сном праведников. Крепкий сон им не сообщит, что эта поездка доставила их в отдалённое будущее!

 

  1. Конец дня

 

В Кисловодске неофит Иван Петрович Бежитов отдохнул после обеда, спустился к нарзанному колодцу, повторил водопитие, пообщался со знакомцами. Опять не смог сделать променад plus de cinq fois, но оптимизма не потерял; ведь в Пятигорске и Железноводске он справил эти чёртовы прогулки!

Когда возвращался, слободские хозяйки, ласково приговаривая, впускали во дворы сытую скотину. Неспешно проехал пастух с ружьём за плечом. Повод свисал, – нужды в нём не было, конь знал дорогу домой. Конец кнута чертил пыль дороги. Призывая хозяек, пастух наигрывал на рожке мелодию песни «ходил молодец на Пресню, под вечерок, путь недалёк». Из торбы у седла блеяла голова  ягнёнка. Следом прошагал крупный кобель кавказской овчарки, восхитивший полковника грубым экстерьером. Такой возьмёт волка!

От ресторации прозвенел колокол и барабан в крепости пробил вечернюю зорю. Солнце зашло за гору и сумрак покрыл окрестности. Бледная луна стала видна. Птицы затихли. Из горных пещер и лесов полетели на охоту летучие мыши. Померкло сияние Эльбруса. Стемнело. Лицо полковника погладили воздушные струи, принёсшие остаточное земное тепло.

На бал Иван Петрович не пошёл; ему здешние балы перестали нравиться. Ещё в Пятигорске он убедился, шампанское льётся рекой и пляшут неописуемо: контрдансы забыты, польские, правда, хороши, но голова кружится от этих вальсов, увлёкших Европу и соблазнивших Россию после Венского конгресса. Слава богу, хоть вертятся не вприпрыжку, как деревенские австрийцы, от которых это кружение переняли! Признаться, ему приятнее видеть танцы местных жителей, особенно лезгинку, зажигательную, как гопак или барыня и даже трепак. Но местные под окнами зала будут завидовать чужим пляскам.

Слуга Жан-Пьер принёс еду из ресторации. Господин в халате, следках и колпаке строчил письмо сразу набело. Он торопился: почта уходила из Пятигорска в субботу. Слуга почистил господское платье, приготовил постели и поставил ночную вазу. Поужинали со стаканом бордо. Выкурили по трубочке. Помолившись, отправились спать рано.

Барин, ворча на неудобства, расположился на кровати. Ему снилось, что он едет через слободку на белом коне счастья и везёт добытого горного козла. Следом едут довольные Хасновы. На крыльце он видит улыбающуюся жену Авдотью Гавриловну. Младшенький стоит рядом. Боже, храни его на войне!

Слуга убрал посуду со стола, прикрыл крышкой походную чернильницу барина, заботливо вытер бронзовое перо и палочку и убрал в пенал. При этом невольно прочитал конец письма. Ему не давалось русское письмо и чтение, поэтому он практиковался на всём.

Полковник писал: «Вокруг меня край невообразимой красоты. Едва взгляну я на эту картину, какое-то грустное чувство гнетёт и расширяет сердце. Мысль о тебе сливается с ним, и, будто во сне, убегает от меня твой образ. В какой прекрасной гармонии был бы твой несравненный облик среди этой сказочной природы и какое бы земное блаженство испытал я?.. Ах, почему тебя нет здесь! О бесценная, добрая, ангельская душа! Один взор твой – и я исцелён! Как счастлив я буду, излеченный, приветствовать тебя от всего сердца …»

Слуга затушил свечу и, покряхтев и повозившись, заснул на полу. Утром он отнесёт вымытые горшочки на кухню.

 

Признаюсь, что частичку письма пришлось взять из кавказской повести А.А. Бестужева-Марлинского «Аммалат-бек». В наше прагматичное время невозможно писать в стиле, принятом в старину. Писатели прошлого умели красочно изображать глубины эмоций своих героев.

 

В кухне ресторации натрудившаяся кухарка получила меню на другой день на русском. Его принёс сам Алексей Петрович, оставшийся за хозяина. Прочитала, попрощалась с ним, а также с помощницей, и ушла домой, захватив как обычно цыбарку[84] помоев для свиней. Измученная помощница в последний раз перемыла, вытерла и убрала посуду, столовые приборы, горшки, кастрюли и сковородки. Развесила сушить полотенца и тряпки. Выставила грязную воду за порог. Убедилась, что очаг и печь потухли и задвижки дымоходов открыты.

Поправила фитиль и долила освящённое конопляное масло в лампаду. В ночник было залито новое масло из семечек подсолнухов. Картошка с этим маслом и солью – просто объедение! Братец дует на пальчики, когда чистит горячие клубни, и приговаривает, что у толстячков жгучие мундирчики. Любит играть клубнем, вырастившим себе круглые головку и ручки. Воображает, что картошка – это особенная живность. Он не видел, как картофель растёт!

А пожаренные подсолнечные семечки лузгать – одно удовольствие! Крупные даже называют грызовые. Приятель Алексея Петровича сторож Нефёдыч, почти беззубый старый солдат, ночью щёлкает семечки крепкими пальцами и бросает шелуху наземь, а утром подметает. Помощница зажгла ночник, потушила шандал, помолилась с земными поклонами, шёпотом покаялась и обещала богу помириться с горничной Ксеней. Наконец, добралась до постели. Сказку брату не досказала: тот спал и шум бала ему не мешал.

Зал ресторации сиял множеством восковых свечей. Плошки с горевшим маслом освещали пространство перед фасадом и возле лестницы. Громовая музыка военного оркестра разносилась из открытых окон и дверей по горам. Господа и госпожи забыли советы докторов ложиться спать до одиннадцати. Причёсанные, в вечерних нарядах, в пудре и в аромате французских духов они расположились по краям зала и в буфетной. Разговаривали, играли в карты, пили шампанское, рассылали записки, ангажировали[85] по агендам[86] и без них. Танцоров направлял дирижёр танцев. Танцевали в середине зала и всё больше молодежь. Некоторые выходили на крыльцо насладиться прохладой или спускались в темноту парка в поисках уединения вдвоём.

Любопытные поселенцы, курсовые низкого сословия, слуги и, особенно, служанки заглядывали в окна и обсуждали светское развлечение. В этом зале они бывали прежде на представлениях артистов. И обстановка им была знакома, но господские наряды  и манеры представляли для них чрезвычайный интерес, ведь люди с восхищением и завистью глазеют на недоступное и чужое, а доступным и своим пренебрегают. В полночь распорядитель закрыл бал.

В Кисловодске не было уличного освещения. Тускло светились окна в нескольких домах. Найти тропинки помогала луна и слуги с масляными фонарями. Господа, увлечённые разговорами, то и дело оступались. Дамы вскрикивали. Кавалеры ругались. Из подворотней лаяли псы. Музыканты с инструментами и капельмейстер вернулись молчаливым строем в крепость.

После бала Алексей Петрович с буфетчиком и приказчиком разложили блокноты, достали расчётную книгу и записали дневной оборот. Дневная прибыль оказалась неплохой. Усталая обслуга вымыла полы в зале, на балконе,  галерейке и в отхожих местах. Буфетчик привёл в порядок буфет. Грязную воду и отхожее вылили в речку и сполоснули бадьи. Расставили столы и стулья. Заменили скатерти, салфетки и полотенца. Закрыли окна. Затушили свечи и плошки. Попрощались и ушли.

Звёзды и луна лили холодный свет на горные склоны. Часовые с вала крепости и сторожевого поста прокричали протяжное «Слушай!» Во мраке перед ресторацией шумела текучая вода. Из мрака волнами вздымались деревья парка. На горе плыли белые домики слободы. Алексей Петрович вспомнил легендарного предка-корабельщика, вздохнул, погладил бакенбарды и вернулся в дом. На сон осталось четыре часа.

 

Был ли их предок корабельщиком? Лермонтовед М.Ф. Дамианиди полагала, что во времена Екатерины Великой фамилию Наитаки записали греку переселенцу, приняв за фамилию название острова Итака, где он прежде жил. Я думаю, однако, что эту фамилию дали в награду мастеровитому греку, строившему такелаж в Азове на кораблях, которые сплавляли по Дону с Воронежской верфи при Петре Великом. Ведь в голландском языке, применявшемся на флоте, «най такел» означало «шить снасти». 

Когда Петр Афанасьевич отошёл от дел, его сыновья продолжили трудиться в гостиницах. С разрешения Дирекции КМВ Алексей открыл платное сообщение на конных омнибусах между курортными городами. В Пятигорске построил и сдавал два дома с лавками. Егор в Ставрополе занимался торговлей. На наследство жены построил новый дом на месте старого. У них было пять дочек и один сын. Умер Егор в 1862 году. По-видимому, болел, из-за чего в 1860 году его брат Алексей отказался от управления прежними гостиницами. Вскоре умерла жена Егора Вера Егоровна. Семейный дом продали и деньги поделили поровну между детьми.

Несомненно, Алексей помогал сиротам. Он поднялся до ранга 1-ой купеческой гильдии, занимался собственным гостиничным делом, был награждён золотой медалью «За полезное» на аннинской ленте, прославился меценатством, избирался пятигорским головой, получил почётное гражданство и дожил до открытия железной дороги через станцию Кума (Минводы). Похоронен в 1881 году рядом с отцом в Пятигорске.

Трагично прервалась жизнь его сыновей. Оба, Пётр и Михаил, погибли после Октябрьской революции: первый в Ессентуках от пули в 1918-ом, второй в Пятигорске от голода в 1923-ем. Дети Михаила иммигрировали во Францию. На водах осталась одна дочь Петра моя мама Мария Наитаки (1910-1996). Жизнь её прошла в СССР. Прах её покоится в Москве на Введенском кладбище. На КМВ Найтаки больше нет, но память о них сохраняется.

Город Кисловодск и парк изменились неузнаваемо. Курортный бульвар и крыльцо нарзанной галереи скрыли въезд в город 1836 г. Лишь след променада находят в нижнем парке. Улицы Кольцова, Гагарина и Лермонтова перед музеем «Крепость» сохраняют слободскую планировку, а усадебный дом Реброва, кажется, будет восстановлен.

 

Публикации: Богданов В. «Легендарный ресторатор», Кисловодская газета, 2014, №3, с.11, №4, с. 3; «Ключ целительной силы», там же, №5, с.6, № 6, с.3; «Прощание с фамилией», там же, №8, с.3, №11, с.11; «Секрет исчезнувших Найтаки», На водах, 2014, №19, с.24 (issuu.com/navodah/docs/_19); «Знаменитая фамилия Найтаки», 4-е Ребровские музейно-краеведческие чтения, Кисловодск, 2016 (в печати).

Рисунки: по Махлевич Я.Л. Мезонин у нарзана. – Ставрополь, 1983;  rarus.ru/russian-manors/700-meyer-schultz.html, Махлевич Я.Л., «Живописное путешествие» Иоганна Якоба Мейера в 1842-1845 годах; photos.wikimapia.org/00/03/60/60/17; photoshare.ru/photo7542260.html; panoramio.com/photo/70842561

Песни: Терская казачья «На горе стоял Шамиль…Ойся да ойся…»; Н. Стрельников, П. Беранже «Прощай вино в начале мая»; А. Варламов, М. Лермонтов «Горные вершины»; П. Булахов, Н. Анордист «Вот на пути село большое»; русская народная «Ходил молодец на Пресню».

Валентин Богданов

[1]          подсвечник на несколько свечей

[2]            распашная короткая кофта

[3]                         бесстыжая женщина (жарг.)

[4]          разинул (укр.)

[5]          казачьи походные литавры

[6]          крепкий бульон (фр.)

[7]          кусочки мяса, тушёного в белом соусе (фр.)

[8]          шары, шарики (фр.)

[9]          высушенный спинной хрящ осетровых рыб

[10]        Спасибо, месье! (фр.)

[11] Приятного аппетита! (фр.)

[12] высокий прыжок коня с поджатыми передними ногами

[13]        размещение на территории

[14]        порядок расположения

[15]        соучастники военных действий

[16]        направление

[17]        командирская разведка противника

[18] 1 аршин = 0,71 м

[19]        кажется, суриком

[20]        зелёная краска на окислах меди, называемая также медянкой

[21] 1 сажень = 2.13 метра

[22]          набросок плана расположения войск

[23] сувенир, подарок на память

[24]        четверть копейки

[25]        пренебрегал

[26] 1 алтын = 3 копейки

[27]        серебряный рубль

[28]        монета 5 рублей золотом

[29]        эту дурную кухню в стиле Неотаки (фр.)

[30] пресный хлеб в виде толстой лепёшки

[31] не военный (презр.)

[32] Великолепно (фр.)

[33]        лёд треснул (посл.), сделал  шаг к установлению отношений (перен.) (фр.)

[34]   шерстяной тёмно-красный колпак в виде усечённого конуса с цветной кисточкой наверху

[35] глауберова соль сильное слабительное

[36]        Мне кажется, что моя душа получила абсолютное удовольствие в ожидании отпущения грехов.

[37] 1 верста = 500 саженей = 1.06 км; точно измеренная главная аллея от источника до водопада составляла 544 сажени.

[38] больше пяти раз (фр.)

[39] местные слуги (фр.)

[40] гарсоны, мальчики (фр.)

[41] тонкую кухню (фр.)

[42]          российские гарсоны (фр.)

[43]          светский

[44]          длинный до колен пиджак, чаще двубортный и в талию

[45]          нагрудник, надеваемый вокруг шеи под воротник

[46]        верхняя длиннополая одежда в талию с открытым воротом и обоймами нагрудных карманчиков для газырей (готовых ружейных зарядов)

[47] ботинки

[48] плотные чулки до колен

[49]        лёгкая длинная рубаха или кафтан с рядом мелких пуговиц спереди и часто с воротником-стойкой

[50]        шкафчик или полочка для икон

[51] птифур  – мелкое печенье к чаю (фр.)

[52] Чёрт возьми! (фр.)

[53] Хитрец делает хорошую мину при плохой игре! (послов.,фр.)

[54] присказка от А.В. Сухово-Кобылина из «Свадьбы Кречинского»

[55] на двойную ставку

[56]        Эта пища, конечно же, не фуа-гра! (печень насильно откормленного гуся,фр.)

[57]        Меню традиционное… . Не важно, но справедливости ради скажу, фрикасе оставляет хорошее впечатление, но не консоме с фрикадельками. Я должен добавить немного десерта и вина, потому что мне нужны силы для променада. (фр.)

[58]        всякая начинка  и зелень, запечатанные в тесто и жареные на масле (карач.-балкар.)

[59]        барщины или оброка, получаемой с крепостной крестьянской семьи

[60]        водка с пряностями, долго запекаемая в духовке

[61]        самогон (перен.), восточная водка

[62]  солдаты, которым платили за работу (например, в год 1803, от которого считают  возраст Кисловодска, на постройке каменно-земляной крепости полтысячи солдат получали 10 копеек за урок, что равнялось приблизительно стоимости курицы)

[63] рыбы эндемики Barbus ciscaucasicus и Oncorhynchus caucass (лат.)

[64] рыболовный «паук» или сак

[65] Пикник — лучшая охота для дам (англ.)

[66] драть, щипать волосы, перья (южн. рус.)

[67]          верхняя длиннополая одежда в талию с воротом стойкой, застёгиваемая крючками

[68] похожи на бешмет, часто почти в обтяжку и с боковыми разрезами

[69] капюшон с длинными концами вроде шарфа

[70]        мягкие кожаные туфли без каблуков

[71]        шкурки ягнят

[72]        Мухтар, папа опять может забыть купить горный мед. Вы ему подскажите. Ладно? (карачаев.-балкар.)

[73]          Хорошо, скажу! (карач.-балкар.)

[74] домашнее  не перебродившее виноградное вино

[75] густой сладкий слабо забродивший напиток из муки, крупы или зерна

[76] боевой генерал-майор,  георгиевский кавалер, дядя композитора П.И. Чайковского

[77] 1 кв. сажень = 4.5 кв. м

[78]        французская народная или жанровая песня, нередко фривольная

[79] судьба, ниспосланная Аллахом человеку (араб.)

[80]        гости, на Кавказе всегда уважаемые хозяином

[81]        Друг мой (карач.-балкар.)

[82] купол из вязкой вулканической лавы, не пробившийся через поверхностные слои земли

[83] была у города Лермонтов, в начале ядерной эпохи срыта полностью

[84] ведро

[85] приглашали на танец

[86]  бальным записным книжкам

 

Подписи к рисункам в «Пётр Найтаки…»

  1. Памятник «Ресторация» на лермонтовской площадке в Кисловодске
  2. Елизавета Николаевна и Пётр Алексеевич Найтаки
  3. Источник нарзана (по фрагменту карты И.Г. Озерского, 1829): 1 – часы (предположительно), 2 – колодец нарзана и галереи, 3 – ванные сараи, 4 – вход в парк на променад, 5 – брод через реку Ольховую, 6 – река Берёзовая, 7 – казачий пост, 8 – мост, 9 – дорога, 10 – усадьба отставного статского советника А.Ф. Реброва, 11 – дом и кухня ресторации Петра Найтаки.
  4. Питьё нарзана (по акварели И. Я. Мейера, 1843 г.)
  5. Во дворе ресторации (по литографии Э. Сисэри, 1856)
  6. На бастионе кисловодской крепости (акварель И. Я. Мейера, около 1840)
  7. Кислые воды (по акварели К.А.Тона, 1832-1838)
  8. 8.Дом Михаила Алексеевича Найтаки (около 1900 г., Пятигорск, пр. Кирова, 8)
  9. Могильный крест П.А. и А.П. Найтаки и мемориальная доска на доме
Предыдущая статьяС 1 сентября сдать экзамен на права станет труднее
Следующая статьяВоеннослужащих запаса могут задействовать в учениях «Кавказ-2016

1 КОММЕНТАРИЙ

  1. Здравствуйте! Я- потомок Найтаки. Моя девичья фамилия- Найтаки. Из Пятигорска моего дедушку Алексея Найтаки занесло в Донецкую область в Украину. К сожалению,дедушка всю жизнь молчал о своём происхождении и лишь перед смертью обмолвился парой фраз

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Пожалуйста, введите ваш комментарий!
пожалуйста, введите ваше имя здесь